Читаем Полигон. Знаки судьбы онлайн бесплатно

Что нам интересно читать, а что – не очень? Для чего нужна книга: чтобы уйти на время из надоевшего реального мира в придуманный? Что нам ближе – истории, которые могли бы случиться с кем-то и когда-то, или рассказы о событиях, которые точно происходили на самом деле с обычными (или не совсем обычными) людьми… Вопросы без однозначных ответов, и грань неясна, как, впрочем, бывает часто. А задаю я их себе сама, собрав в книгу, в виде рассказов, записи моего папы. Военного человека и сына военного человека.

Хронология событий не соблюдена. Один из Полигонов, являясь, практически, действующим лицом в этих записях, будет прописан везде с большой буквы, независимо от правил грамматики. Так же, как и одна из Академий.

Моя мама, Матрёна Ивановна, никогда не обсуждала со мной своё деревенское происхождение. Она его стеснялась, наверное. Хотя в те годы, когда она родилась, а это был 1911 год, три четверти, или даже немногим более того населения страны были жителями деревни. А львиную долю всех остальных составляли выходцы из деревни. И что в этом плохого? Это – история развития страны, а, в общем-то, и история развития всего человечества. Кстати говоря, мама и две из трех её сестёр переиначили свои имена, данные им моим дедушкой. Впрочем, неофициально переиначили, в паспортах всё было так, как определил их отец, по святцам. Святцы – это книга, в которой перечислены церковные праздники и дни поминовения святых. Маму все родственники называли, а все знакомые знали, как Маю или Марию. А полностью называли – Мая Ивановна. Я сам-то узнал, что она Матрёна только в очень зрелом возрасте. Хотя и слышал, как мой отец иногда называл её Мотей. Её сестру Аглаю называли Галей, наверное, по некоторому созвучию, а сестру Ефросинью все звали Тоней. Правда, у моей бабушки иногда прорывалось в разговоре в адрес тёти Тони имя Фруза. Произносила она его в соответствии со смоленским говором, то есть “Хруза”. Там, где росла моя мама, вместо «хвост» говорили «фост», а вместо «Фёдор» – «Хвёдор». Наверное, у лингвистов имеется для этого объяснение. Добавлю для полноты семейной картины, что девичья фамилия моей мамы была Клёцкина. И её братья и сестры тоже носили эту фамилию. У меня есть сомнение только в отношении Алексея, старшего из её братьев. Родственники часто называли его Лыкашем. Возможно, он носил другую фамилию – Лыкаш. Всё это забавно, так как мой дедушка, их отец, по паспорту был Иван Пименович Пименов, а моя бабушка, их мама, была Варвара Вакуловна Вакулова, причём тоже по паспорту. Получается, что дети носили фамилию, не совпадающую ни с фамилией отца, ни с фамилией матери.

Итак, Матрёна Ивановна родилась и провела детские годы в деревне Орешково, что в Смоленской губернии, на берегу Днепра, в самом верхнем его течении. Ходила в сельскую школу, по-моему, в Богдановщину. Продолжила образование в маленьком городке Духовщина, в тех же краях, где окончила педучилище. В Москву со своим отцом переехала в возрасте, близком к 20 годам.

Отец мой, Сергей Кузьмич (по старым документам – Козьмич), тоже родом из деревни, а именно из деревни Дуляпино, которая находится в Ивановской области, правда, называется сейчас селом. А тогда это вообще была Костромская губерния. Но семья перебралась в город Юрьевец на Волге, когда мой отец был ещё совсем маленьким ребёнком. Поэтому в семейных разговорах и воспоминаниях всегда присутствовал именно Юрьевец. Я написал «Юрьевец на Волге» потому, что раньше так нужно было писать на почтовых конвертах, чтобы сортировщикам почты было легче, так как есть ещё и город Юрьевец во Владимирской области.

Но вернёмся к Смоленщине. На родине мамы я побывал, можно считать, трижды. В 1947 году родители посадили меня в поезд и попросили проводницу высадить на станции Издешково. Там меня должна была встретить моя двоюродная сестра Нюра (Анна), дочь моей тёти Оли. Нюра была на пару лет старше меня, а мне было 13. Мы друг друга никогда до этого не видели. Лето я должен был провести у тёти, в деревне Сопотово на Днепре. Вместе со мной с поезда сошло много народа. Я решил ждать, пока все разойдутся. Через некоторое время возле станционного домика, кроме меня, осталась только одна девушка. Я понял, что это и есть моя сестра. Мы нерешительно двинулись навстречу друг другу. Быстро выяснили, что я и она – те самые, кем и должны быть.

От Издешково до Сопотово была грунтовая дорога протяжённостью более 20 километров. Лошадь наша могла идти только шагом, а управлял ей очень старый человек. О них, о человеке и лошади, отдельно расскажу позже. Красота кругом была необыкновенная. До этого в сельской местности я видел только бескрайную степь в Казахстане, в Кустанайской области во время эвакуации, и подмосковные обжитые пейзажи. Правда, ещё были и волжские пейзажи под Юрьевцем, но их я видел, в основном, с воды. А вода на местности – это низкая точка обзора, и видно не всё.

А в той дороге я видел типичные пейзажи средней полосы с лиственными лесами, полями и лугами. Большинство полей заросло и не обрабатывалось – последствия войны. На многие поля начал наступать молодой лес. Тишина… до звона в ушах. Слышны только птицы, да иногда скрипнет телега. Ехали, в основном, молча.

В войну люди жили в землянках. Тётя Оля говорила, что дома сожгли наши отступавшие войска. Правда ли это – не знаю. Когда я был в тех краях много лет спустя, уже говорили, что дома сожгли немцы. А тётя Оля говорила, что ни немцев, ни партизан она не видела.

Когда я приехал в Сопотово, только две семьи ещё продолжали жить в землянках. В землянки я не заходил, видел их только издали. В тех краях тогда был жив общинный дух, поэтому дома строили всей деревней. Кто и как определял очерёдность этой стройки – не знаю. Всем заправляли женщины. Ссор и пререканий особых не было. Здоровых мужчин забрали на фронт в самом начале войны, и практически все они погибли. Тётя Оля получила похоронку на своего мужа, Афанасия Ковалёва, ещё до того, как к этим краям подошли немцы.

Я уже упомянул, что родной деревней моей мамы была деревня Орешково. Там жили, до переезда в Москву, мои дедушка и бабушка – Пименов Иван Пименович и Вакулова Варвара Вакуловна. Родственники говорили мне, что при отъезде в Москву дед Ваня оставил дом старшей дочери Ольге и её мужу Афанасию. Как же тётя Оля оказалась в Сопотове? Одну из версий я услышал в последние приезды на Смоленщину. Речь, правда, была не конкретно о тёте Оле. Когда война отступила, и в тех краях начались восстановительные работы, властями было принято решение ограничить фронт работ с учётом экономических возможностей. Война-то продолжалась. Электричество решили провести в ограниченное число деревень. Жителям других деревень советовали не ждать, а строить дома в этих деревнях. В число деревень, подлежащих электрификации в первую очередь, попали Сопотово и, расположенное на этом же берегу, ниже по течению, Мосолово. Последнее находится почти напротив того места, где была деревня Орешково. Впоследствии я выяснил, что и в Мосолово жили мои родственники, но более дальние, чем тётя Оля.

Через несколько дней пребывания в Сопотове я встретил старика, который вёз меня из Издешково, и его лошадь. Старик предложил мне забраться на телегу, что я с охотой и сделал. Мне кажется, что так было. А возможно, что к старику меня пристроила тётя Оля. Мы поехали к Днепру. Там старик завёл лошадь с телегой в Днепр, достал длинную палку, на конце которой было закреплено жестяное ведёрко небольших размеров, и стал наполнять водой большую бочку, которая стояла на телеге. Потом мы поехали по грунтовке в какуюто бригаду, работавшую на поле. Сразу замечу, что не знаю и не помню, чем занимались колхозники и что они делали с водой, которую привёз им старик.

Так, за половину дня, мы объехали несколько бригад. По дороге я заметил, что старик часто бросает вожжи и берётся за них только на развилках дороги. Даже на повороте, если нет развилки или пересечения, старик не управлял лошадью. Я удивился, а он мне объяснил, что лошадь совершенно слепая и идёт, чувствуя дорогу копытами. И не сбивается с дороги, даже если дорога поворачивает. Очень старая была лошадь. Молодых в начале войны всех забрали в Красную армию. Я ездил так со стариком несколько раз.

Ещё через несколько дней я стал невольным свидетелем громких препирательств между стариком и председателем колхоза. Подошёл после их нехорошего разговора к старику, надеясь, что он меня опять пригласит покататься. Но старик был сердит, а мне сказал, что ему дают новую лошадь, а на старой лошади больше ездить не будут. Я вставил, что это ведь хорошо. На это старик ответил, что старую лошадь жалко. Если на ней перестанут работать, она издохнет через 2-3 недели. В общем, меня он с собой в тот раз не пригласил, а за конюшней я увидел старую слепую лошадь, которая мирно щипала траву. Её и потом каждый день утром выпускали из конюшни пастись на лугу. Ровно через две недели произошло то, что предсказал старик. Тогда-то я и понял смысл поговорки: “Старую лошадь оглобли держат”.

Я поехал на свою малую родину с Матрёной Ивановной и своими детьми в 1971 году, а жена моя, Галинка, осталась в Москве. Тёти Оли уже не было. Адреса её младшей дочери Тани, которая оставалась на Смоленщине, не было. Старшая, Нюра, жила в других краях. Остановились у бабы Дуни, одинокой женщины, нашей дальней родственницы. Правда, степень родства нашего семейства с ней мне неизвестна. Жила она в Мосолове. Красивое место. Деревня разделена на две части родниковым ручьем, который течёт по оврагу и впадает в Днепр.

Я уже упоминал, что Мосолово и Орешково располагались на противоположных берегах Днепра. Между деревнями был брод глубиной чуть выше колен. Там, где располагались остатки Орешково, останавливался рейсовый автобус, на котором мы через месяц и уехали в райцентр Сафоново, где сели на поезд до Москвы. Уже было видно, что деревня Орешково заканчивает своё существование. В ней оставалось всего несколько домов, и держалась она, по-моему, только на том, что там была продуктовая лавка.

А Мосолово процветало. После укрупнения колхозов здесь располагалась бригада. Правление находилось близко от дома бабы Дуни, и я каждый день видел развод на работы. Рабочие группы развозили на поля на грузовых автомобилях. Удивляло только то, что развод начинался в 8 утра и длился около получаса. Следовательно, сельскохозяйственные работы начинались около 9 часов. По прежним понятиям это считалось бы совсем поздно.

Я с детьми почти весь день проводил на воздухе. Много гуляли по берегу Днепра. В этом месте река чистая и мелкая. За исключением небольших омутов, глубина везде не более метра. Да и в омутах, видимо, она не более двух с небольшим метров. Вода чистая, дно, в основном, песчаное, покрытое во многих местах водной растительностью, которая полощется, следуя подводным течениям. В солнечную погоду, в прогалинах водной растительности, на фоне чистого песка хорошо видны стайки голавлей. Они стоят в нижней по течению части прогалин и иногда бросаются вперёд за чемто съедобным, занесённым на прогалину течением. Заманчиво было попробовать их поймать, но у меня не было снастей. Впрочем, как выяснилось через несколько дней, у меня бы это и не вышло.

Дело было так. Сидел я на бережку. Сын гонялся за кузнечиками, бабочками, стрекозами. Дочь, рядом со мной, собирала цветочки и играла с ними. По берегу проходил пожилой дядечка, местный житель. В сельской местности принято здороваться и с незнакомыми, это я узнал много раньше, ещё в молодые годы. Местный сел и начал расспрашивать, кто мы такие. Было же видно, что мы не местные. В это время подъехала легковушка с четырьмя рыбаками, которые увидели голавлей и собирались хорошо порыбачить. Вооружены они были спиннингами и хорошими удилищами. С собой привезли червей и опарыша. Тут же наловили кузнечиков и других разных насекомых. Но голавли игнорировали все их наживки и приманки, даже если они подсовывались им буквально под нос. Убедившись в тщетности своих усилий, рыбаки уехали.

Тогда местный спросил, не помогу ли я ему наловить рыбы. Я согласился, но выразил сомнение, что нам это удастся. Местный только усмехнулся. Он вынул из мешка лопату с коротким черенком. Зашёл по колено в воду. Нащупал ногами место, где на дне был не песок, а ил с глиной. Ковырнул лопатой и, разломав руками комок ила с глиной, стал выбирать из него маленьких желтоватых червячков со слегка раздвоенными хвостиками. Работал он минут десять, пока не собрал в коробочку нужное ему количество червячков. Затем вынул из мешка фанерную планку с намотанной на неё тонкой бечёвкой. Близко к середине к бечёвке был привязан поводок с крючком и маленькой дробинкой. Один конец бечёвки, длиной с запасом на ширину реки, дал мне, с другим концом бечёвки побрёл на другой берег. Подтянув поводок с крючком к себе, нацепил желтого червячка и попросил меня тянуть к себе бечёвку до тех пор, пока поводок не оказался над одной из прогалин с голавлями. Тогда мы оба ослабили бечёвку, и червячок на поводке опустился на песчаное дно. Мгновенно все голавли бросились к нему. Повезло, а вернее сказать – «не повезло», самому крупному, и он оказался на крючке первым. За полчаса местный житель поймал столько голавлей, сколько ему было нужно, и ещё несколько для меня.