Читаем Полет внутрь онлайн бесплатно

Лучшее время – раннее утро. Насчет радиации и тому подобное. Но, главное, на пляже никого. Пробежит одинокий атлет или атлетка. Еще не потная, в бирюзовом бикини. Вылазят на поверхность крабы, да и сам песок, реанимированный ветром и ночным прибоем, еще дышит. Я лежу рядом со своими брюками, явился на рабочее место на полчаса раньше – специально для этой вот бессолнечной ванны. Светило ненавижу. Будет давить весь день. Прохлада лишь в туалете. Обдашь его мощной струей из шланга, посидишь пяток минут на лавочке – метла, совок с длинной ручкой, гарпун для изымания из песка бумаги и пластика, а также экологического цвета форменная майка – ждут не дождутся меня за зеленой, исписанной похабщиной дверью.

На пирсе уже маячит этот тип. Отсюда трудно разглядеть, но я знаю, у него худые ноги, сутулая спина и тугое маленькое брюшко, похожее на резиновый мяч. Лысина, хотя, если смотреть спереди, скорее плешь. Удивительные леопардовые плавки, в начале лета их давали в киоске. Вечером он ходит «в город». Я всегда встречаю его на площади, тут она одна. И почему-то всегда около телефонной будки. Вроде бы собрался кому-то звонить. Но в будке я его ни разу не заметил. Он – бывший «совок». Под сандалиями у него носки. Весь его «призыв» давно уже адаптировался и носит вьетнамки или «на босу ногу». Он пытается пользоваться костюмом – видно, так ему привычней, но жара берет свое и пиджак, серый в клетку, повисает на согнутой клюшкой руке. Я знаю, где он живет: все они живут в «отеле», не таком уж, впрочем, дешевом. Платит Сохнут. У себя в «номере» он готовит на плитке и пьет воду из крана.

По утрам он на пирсе. Смотрит в даль. Даль – единственное, что здесь есть. За исключением блядей: шикарных, ухоженных, сладко воняющих на всю улицу духами «Ланком» и «Шанель», и подешевле, в жидких кустах за диким пляжем, рядом с раздолбанной «Субару». Тяжкие черные патлы свисают на широко расставленные колени, а на коленях лежат усталые руки, в тачке курит «прораб». Утром они спят.

Люди смотрят на море. На теплоход. На телок. Смотрят вообще – как оно тут все… в общем – недорого, по карману. Шашлычки-фалафели, пепси и кока-колы… Виски «Би-джи 40». Ликеры «Драмбуй» и «Пина-колада».

А он смотрит в одну точку. А, может, и не в точку… Ветер приподымает черненькое колечко, жиденькую кудряшку, шевелит ее, и это единственное, что живо в нем…

Провинциальный бухгалтер-снабженец-товаровед? Золотой перстень с крошечным бриллиантиком в углу, нажитой полуправедными трудами, гастритом и бессонными ночами. Примерный семьянин с внезапными скачками «налево»…

Где же его шумливый выводок? Где жена в голубой соломенной шляпке, где дочери-зятья, внуки-внучки? Кофеварки-микровели, вывезенные из Фастова ковры? Где Эренбург-Фейхтвангер и Графиня де Монсоро в синем с золотом переплете?

Из-за горизонта уже полыхнуло белым электросварочным светом: пухленькие, измазанные арахисовым маслом щечки, наманикюренные пальчики, мускулисто-волосатые зятьевы ноги, шумливые ссоры и застольные примирения, походы «в город», да и сами леопардовые плавки начинают расплываться, опадать и уходят в песок. Железной необходимостью дышат уже накаленные солнцем совок и гарпун.

Толпы бредут вдоль набережной. Вечер. Тепленькая прохлада. Пахнет жратвой, чавкает музыка. Туго набитые витрины, безмолвная борьба вывесок, маргариновый дымок грилей, запах духов, лосьонов и пота. Фонари с натугой отодвигают темноту к морю. Оттуда доносится сдержанное повизгивание и кашель. И вдруг – огромные, с кулак, золотые звезды в просвете полосатых тентов. Набережная кончается. Я машинально бреду дальше, шарканье, бормотанье и визг стихают, доносятся лишь низкие частоты и рев автомобилей. И тут ослабевшие глаза различают столик и две скамеечки, вросшие в песок. Вокруг шевелятся пластиковые упаковки из-под «Кгс&Ко», которые я подберу завтра утром, да блестит под звездами жестянка из-под «Red bull».

За столиком кто-то сидит, на столик не опираясь. Руки на коленях, знакомая плешь тускло отсвечивает под луной. «Накушался», – думаю я. Когда возвращаюсь назад, за столиком никого.

Он снова стоит на «пирсе». Сегодня я узнал его историю! Он – учитель истории! Но вчера случилось еще кое-что: в самый полдень, когда я шел «на обед», увидал его в кафе. Мимо неспешно прошуршали шины, и он тут же вскочил и, выбежав ну улицу, стал смотреть вслед – вероятно, услыхал знакомый звук мотора.

Я взял себе сандвич с туной, майонезом и солеными огурцами, а к нему – бутылку «Маккаби» и, выйдя наружу, устроился на парапете, в узенькой полоске тени. Жара достигла своего дневного пика, но здесь, на ветерке, все равно было лучше, чем там, где под грязно-желтым потолком вяло помахивал вертолетными лопастями вентилятор. Ледяное пиво сконцентрировало на миг растекающиеся мысли, и вдруг вспомнилось – старое желтое «Вольво» принадлежало хозяину «отеля».

Ителла мне все рассказала: никакой не бухгалтер, а приехал с женой. У нее была депрессия и почки, а он за ней очень красиво ухаживал, цветы и все такое… А две дочери живут в Ашдоде. Очень хорошо устроились, приезжали раз или два. А она жила с ним в Хайфе, а потом тут, в «отеле», и устроилась тоже сперва уборщицей, а потом стала кастеляншей, и хозяин… Ах черт, точно! Я тут же вспомнил, как однажды это самое «Вольво» остановилось вдруг на набережной, в нем сидел приятного вида седой пухлый человек и курил сигару. Из-за сигары я его и запомнил, но потом забыл. И к нему в машину села пожилая, пухлая блондинка, я еще подумал – русская. Она закурила сигарету. Я сидел на складном стуле и все видел, как они молча курили. У нее было очень белое лицо с мелкими чертами, и она вся подрагивала, когда, спотыкаясь на своих каблуках, торопливо шла через пляж от машины к пирсу с бутылкой «колы» и длинным сандвичем в бумажном пакете.

Скоро придет зима, народу поубавится. Ителла закончит свои курсы и, сугубо по-деловому распрощавшись со мною, уедет в Тель-Авив, бляди прекратят работу «на пленэре», да и мне пора подумать о себе. Последним, что я увижу тут, будут полосы мусора на песке, сложенные в штабеля пластмассовые стулья и забитая досками дверь.

Запомнилась бутылка с водой, ломаная зубочистка, салфетка для протирания рук и собственная плешь в экране компа. Прямо над экраном ее голова, она спит. Рука придерживает бутылку с минеральной водой, за окном среднеевропейский пейзаж: зеленая муть растительной стены обращается в стеклянную стену, в бетонную стену, в стеклобетонную стену. Выскакивает вдруг серебристая даль, на горизонте лениво вращаются два-три пропеллера на гигантских мачтах. Ослепительно-синие кроссовки на перроне, с вставленной в них малозаметной дамой.

«Германия, Германия: чешу, чешу в кармане я» – пришли вдруг на ум собственные строки.

Помимо трехкилометровой аллеи декоративно искалеченных деревьев, символизирующих победу древнеальпийской цивилизации над еловым лесом, Люцерн поражает посетителя идиотским вокзалом: на крыше авторитетный небожитель, по всей видимости, Зевс, несется в экипаже, представляющем собой ось железнодорожного вагона с приделанными к колесам лебедиными крыльями. Слева и справа от него скрюченные пролетарии старательно прилаживают рельсы к шпалам. Зевс же ленинским жестом указывает путь на противоположную сторону озера, рекомендуя приобрести там предметы первой необходимости: осыпанные бриллиантами швейцарские часы и гигантские шоколадные наборы.

На Пилатус можно въехать по канатной дороге. Чертовски комфортабельная штука. Если оборвется толщиной в ногу трос, будешь еще долго падать любуясь изумительным пейзажем. Вагончики и кресла спроектированы эргономически безукоризненно. Народ вполне приличный, лишь в самом конце, у последней станции, запахло пиццей «Маргарита» – видимо, кто-то, не сдержавшись, испустил газы, но совершенно бесшумно.

Здесь побывали Лев Толстой и Достоевский, Ленин и Бунин. Толстому точно понравилось: по утверждению Н. Н. Гусева, «очерк „Люцерн” был написан в три дня и в дальнейшем не подвергался…»

По хрустальной (какая же она хрустальная!) – по бутылочно-зеленой глади озера скользят (еле-еле ползут) катера.

«Катера, катерки, катерочки служат людям всегда и везде. Не найти на воде даже точки, катерки не нужны были б где» – это уже плагиат. Говорят, в хороших стихах запоминаются хорошие строчки, а в плохих – плохие. Давным-давно ушел из жизни автор, а как помнится! Писал обо всем: о стройках, лампочках, гидравлических прессах – была у него и такая песня. К юбилею кабельного сочинил о верно служащих людям проводочках. Не найти на земле даже точки… А умер, как какой-нибудь Шекспир, – от цирроза печени. Почему это если поэт – обязательно пить?

Идиотское совпадение – продавщица сыров на Grendel-strasse напомнила ей… «Смотри – точно как твоя сучка!» Ведь ничего же общего! Ну продавщица, ну, блондинка… Просто раздражена. Ищет повода. Конечно, ей не позавидуешь. В такие годы женщина нервничает и вовсе без всякой причины – попросту глядя в зеркало. Ну, блондинка, ну продавщица… руки в пластиковых перчатках… И магазин в полуподвале. Квартира не ремонтирована с 1969 года. Какой-то козел приватизировал и сдает: «Работа на 10 000 гривен. Иногородних обеспечиваем житлом» – так и написано «житлом». Мебель осталась от бывшего хозяина-покойника: тахта, гардероб… в окно глянешь – в горле ком. Овраг тот же, деревья в снегу, заборы ломаные… И затылки у них одинаковые – беспомощные.

Отвернулась, бутылку минеральной в руке держит и спит. Трагедия у нее! Муж-предатель: адюльтер с продавщицей продтоваров!

Сыр, кстати, отличный. Не смею опровергать, что швейцарский. Гауда, эмментальский… Ела бы сыр да любовалась вокзалом. Отвлечь решила – Люцерном да Базелем! Вот уж скукота – мухи не увидишь – все передохли! Тараканы были изгнаны из страны после Станского соглашения. Но с приходом реформации, вероятно, вернулись. А потом в горах стали добывать шоколад: пробурят скважину, а оттуда фонтан говенного цвета, – разливай в формы и на прилавок!

Удивительная страна: именно швейцарцы устроили у себя первый в мире путч. Всё, что было до этого, называлось иначе. «Zuiputsch – крестьянские волнения в Швейцарии 1839 года, вызванные приглашением на работу в местный университет известного либерала Давида Штрауса. Приняв петицию в 39 225 подписей, правительство сняло с должности Штрауса. Но тем временем в окрестных деревнях под воздействием клерикальной пропаганды было создано ополчение в 8000 человек, которое вошло в Цюрих. В уличных стычках пострадало 13 человек; известный ботаник Иоганнес Хегетшвайлер, представлявший городские власти в переговорах, был убит шальной пулей путчистов. Правительство подало в отставку».

Вот что бывает, когда Штраусы не пишут вальсов, а власть представляют ботаники. Чем-то напоминает недавние события на Украине. Но там все иначе. Не Швейцария, все же… В первой четверти двадцать первого века концепция женщины обнаружила существенный дрейф в сторону сугубо независимого члена общества. И у члена этого агрессивное и неженское выражение лица. А у этой – ну той самой, которая – безнадежные бабьи глаза третьей четверти двадцатого. Ноготь на безымянном правой руки, обломан. Комочек туши на реснице. Колонка на кухне. Извинилась за слабый напор в душе. Сердце вдруг забарахлило… Присел на край облупленной ванны, а кипяток по спине течет… След остался – целовала потом. Целовать любит, жалеть… Себя бы пожалела!

И эта себя не жалеет – спит и спит. Нашла место! А открывались бы двери – сиганула бы прямо на камни, там, внизу. Но с ее удачей зацепилась бы за ель и, вывихнув бедро, лежала бы в местной клинике. Интересно, покрывает ли страховка вызов спасательного вертолета? К счастью, двери тут на канатной дороге, открываются и закрываются автоматически. Что существенно снижает процент самоубийств. И почему только эти шведо-швейцары в таких количествах сигают в окна – ведь у них вполне сносная жизнь. Индусы, те напротив: лежат полуголыми на асфальте, ждут, когда Шива пришлет автобус и, если повезет, именно их повезут на работу. И тогда, заработав себе дневное пропитание, они, лежа в ночной прохладе на этом же асфальте, будут перебрасываться шутками, а самые везучие найдут упаковочный ящик и подложат картон под себя. И никакой депрессии! В холодные ночи будут обогреваться с помощью бродячих собак, которые втиснутся меж человеческими телами. Кстати, у собак температура тела – 38 градусов. В Швейцарии же бродячая собака может вызвать Zuiputsch.

Какое тебе дело до того, что старик-муж съездил в родной город полюбоваться пейзажем из окна хрущовки, и, ностальгируя, подцепил сорокалетнюю девушку своей юношеской мечты? Скоро от нас троих останется меньше чем от пятого прокуратора Иудеи, именем которого названа эта гора. И что удивительного в том, что пергидрольная блондинка живет в такой же точно квартире, как твоя бывшая: ты сама перекрашенная – и почти в тот же цвет. А мне крышу снесло – сел в драное чешское кресло, и слушал, как на кухне посуда гремит. Больше не сяду – мир стал слишком динамичен, все рассыпается едва состоявшись. И нечего психовать – надо любоваться оплаченным уже пейзажем!

Нетрудно было придумать самооправдательную рационализацию: она – это ты в молодости. Пошленькая ложь, конечно – но ведь не запретишь же мозгу думать! Спи, спи лучше. Как-то раз, еще в стране исхода передавали по радио: две восьмиклассницы покончили с собой по причине отказа родителей предоставить им средства, необходимые для приобретения американских джинсов. Дети выпили уксусную эссенцию и скончались в муках. Но тебе-то, моя девочка, уже шестьдесят!

А может, восьмиклассницы – это я, и продавщица из полуподвала способна довести до эссенции? Последние двадцать примерно лет меня мучит сон: стою у окна в твоей квартире и вижу этот овраг в снегу. Тут на окраинах кругом овраги и кругом хрущовки. Кафель на кухне тот самый. Однажды вечером, когда я шел к тебе, влез от радости по пожарной лестнице на крышу. Мне хотелось увидеть небо.