Читаем Полет лебедя онлайн бесплатно

Делая инсценировку сказок для детской программы, я заинтересовалась Андерсеном, который произвел на меня сильное впечатление как философ. Тогда я разыскала его биографию, чтобы понять, что сам он чувствовал в отношении своего бесценного дара.

К своему удивлению, я обнаружила, что ему частенько приходилось иметь дело с так называемыми знаменитыми людьми, любителями критики, которых Андерсен на самом деле считал слабыми неумными существами. И было за что! Однако, несмотря на их бесцеремонное отношение к его не сказочному творчеству, Ханс Кристиан считал себя романистом и драматургом, а не писателем историй для детей. Но, по моему мнению, настоящий Андерсен проявляется скорее в сказках, чем в иных сочинениях.

В своей автобиографии Андерсен часто упоминает Генриетту Вульф, маленькую горбатую дочку адмирала. Узнав о ее трагической смерти, он пишет:…словно огромное здание рухнуло на мою голову, и много ночей подряд мне снился огонь, пожирающий корабль, на котором она погибла». Из этой фразы можно сделать только один вывод: смерть Генриетты глубоко потрясла его. Принимая во внимание тот факт, что обычно Андерсен мало рассказывает о событиях, затрагивающих его лично, я пришла к заключению, что Генриетта была любовью его жизни, которую он осознал лишь после ее смерти. Основываясь на этой идее, я и построила свое повествование. События в этой повести подлинные. Я себе позволила единственную вольность — расширить их.

Жизнь Ханса Кристиана Андерсена далеко не столь трагична. Находясь в постоянном поиске недостижимого, он получал удовлетворение в соотношении великого и скромного, и эти его качества, в конце концов, и принесли ему поклонение читателей. Я закончила рассказ о великом писателе событием, которое он сам считал пиком своей карьеры, его возвращением в Оденсе — городок, где Ханс Кристиан вырос — через пятьдесят лет после того, как из него он направился в мир в поисках своей судьбы. Такого празднества не знала вся Дания. Старый писатель был горд и как обычно радость сближала его с Богом. Только когда он был счастлив, он мог хорошо молиться, и молитва его звучала так: «Не оставь меня, Господи, в дни тяжких испытаний».

— Он рожден для великого, — мягко говорила бабушка. — Не для славы, которая приходит ко многим людям, но для величия, которое вознесет его над всеми. Если бы он был здесь, я бы этого не сказала. Мальчик слишком много думает о вершине и очень мало о дороге к ней. Но он достигнет ее однажды, и те, кто сейчас насмехается над ним, оглянутся назад со стыдом и попытаются убедить себя, что их злые слова были направлены на его же благо. Я ясно вижу это…

Ее бархатный голос дрожал. Со скамьи у окна раздавались звуки ударов молотка башмачника в ритм ее словам, как будто пытаясь выбить пророчество на том месте, где мог бы его увидеть каждый. Но у Йоргенсена не было подобных намерений. Его веселые глаза сверкали, и он склонился над башмаком, чтобы скрыть свой смех, но все-таки не удержался и сказал:

— Сын уличного сапожника озарит мир своим гением! Как великодушна рука судьбы!

Бабушка перевела на него свой мягкий взгляд:

— Кто мы такие, чтобы обсуждать планы Творца? У тебя бедный дом, но не такой бедный, как конюшня. Твой пасынок удостоился лучшего рождения, чем Сын плотника[1] Йоргенсен резко отвернулся. Доверься старцу в поисках ответа! Бабушка часто пребывала в подобном расположении духа. Конечно, для ее мечтаний не было никаких оснований. На них, возможно, повлияли ее отношения с больными из психиатрической лечебницы, в которой доживал свой век ее старик и где она ухаживала за садом, что давало ей возможность не умереть с голода.

Анна-Мария, мать мальчика, который однажды взойдет на вершину, медленно отложила в сторону тонкий белый платок, что она зашивала. Ее вялый умственный процесс не мог ровно течь одновременно в двух направлениях. Платок, порванный у самой кромки, дала ей мадам Гульдберг, для которой Анна-Мария стирала белье. Так как он служил занавеской для кровати мальчика, его следовало заштопывать тонкими стежками. Теперь ее внимание было направлено не на платок, а на спину Йоргенсена.

Анна-Мария, грузная увядающая женщина, с грубыми, мужиковатыми чертами лица, словно вырубленными плохим плотником, медленно встала. В ее характере быстрая возбудимость на удивление спокойно уживалась с какой-то флегматичностью. Когда добрая натура Анны-Марии с радостным криком вырывалась наружу, соседи, слушая, улыбались. Но и гнев ее подчас оказывался также силен. Однако в любом состоянии она была весьма непривлекательной женщиной. Мышиного цвета волосы выбивались из толстого пучка и падали на шею, несколько лет назад исчезнувшую под толстыми складками жира. Ее бесформенное ситцевое платье, потерявшее цвет от многочисленных стирок, и толстые шерстяные чулки выглядели совсем некрасиво. Впрочем, как и сама Анна-Мария.

Анна-Мария нахмурилась, и сразу же глазки превратились в маленькие щелочки, а рот с вялыми флегматичными губами растянулся в узкую линию. Она тяжело протопала через маленькую комнату, заставив зазвенеть тарелки в буфете, и схватила мужа за волосы. Затем с видом неожиданной для нее нежности отклонила голову.

— И что заставило меня выйти за тебя замуж? — хрипло произнесла она.

— Тебе, должно быть, хотелось каждый день смотреть на что-нибудь более приятное. Чего не скажешь о твоем отпрыске, — ответил он с иронической улыбкой.

Наблюдавшая за происходящим процессом бабушка была грустна. Йоргенсен оказался плохой парой для Анны-Марии. Он унаследовал верстак покойного Андерсена, но очень не хотел мириться с той частью наследства, которое представлял собой Ханс Кристиан. Еще до свадьбы Йоргенсен заявил, что мальчик уже достаточно взрослый, чтобы прокормить себя самому. Дети намного младше его уже были подмастерьями плотника или гончара и зарабатывали себе на жизнь. Пусть он отложит своих кукол и займется тем же. Дав этот совет, Йоргенсен продолжал игнорировать мальчика.

Женщина заворчала и оттолкнула его от себя, намереваясь ударить.

Йоргенсен оскалил зубы в злобной усмешке и ловко увернулся от предназначавшейся ему оплеухи.

В это время мельник в начале дороги открыл запруду» и река, вновь прорвавшись, с грохотом понеслась мимо маленького садика. Шум ее сталкивающихся потоков и разлетающихся в разные стороны брызг заполнил комнату. Бабушка была рада, что шум делал разговор невозможным. Ей нечего было сказать Анне-Марии.

Бабушка представляла собой материнскую линию семейства. Когда-то она была благородной дамой, которая сбежала с актером ради того, чтобы умереть в бедности, не передав детям ничего, кроме своего высокородного темперамента. Подарок не пошел на пользу. Андерсен, башмачник, провел всю свою короткую жизнь, пытаясь заработать на образование, в котором было отказано всем, кроме богачей. Смерть положила желанный конец тем узам, которые связывали его с крестьянкой. Его сыну, Хансу Кристиану, предстояло то же самое. Он всегда будет хотеть того, чего не сможет получить. Нет, не исполнения мимолетного желания в угоду своим амбициям, а удовлетворения бесконечной жажды сердца. Бабушка знала это, но помочь ничем не могла. Денег у нее не было. Если бы не больничный сад, за которым она ухаживала, то она давно умерла бы с голода.

Сегодня ее старческая, в прожилках вен рука поглаживала маленький букет из розовых, голубых и белых с зелеными оттенками цветов. За рекой садилось солнце, и лучи уходящего света струились через открытую дверь, отражаясь на лице старухи, словно отблески из другого мира чистых и новых вещей. Нет, она не улыбалась. Она еще не была довольна. Прошлой зимой Снежная королева[2] подала ей знак, что ее время придет, когда земля вновь станет белой. — Я не могу уйти к ней, пока мой мальчик не устроен, — пробормотала она вслух.

Йоргенсен поднял голову, но шум реки заглушил слова старухи. Анна-Мария что-то ворчала себе под нос, вернувшись к штопке. Ее лицо все еще хранило отпечаток дурного настроения.

Бабушка сидела молча, перебирая цветы. Ну, что здесь еще скажешь? Ни Йоргенсену, ни Анне-Марии не было никакого дела до будущего Ханса Кристиана. Заботы о хлебе насущном и доме занимали у них все время.

Этот дом был лучшим, чем какой-либо другой, в котором бабушке приходилось жить. Он был немного больше, чем тот старый, в котором родился Ханс Кристиан. Здесь стояла та же деревянная кровать, которую Андерсен сделал из каркаса, когда-то послужившего подставкой для гроба графа Трампе в соборе Святого Кнуда. Несколько ленточек черной материи напоминали о том печальном событии. Именно в этой кровати появился на свет Ханс Кристиан, и теперь, когда мальчик укладывался в нее, перед сном старая бабушка рассказывала ему столь много страшных сказок, что он стал бояться полной темноты. Рядом с кроватью стоял буфет, в котором блестели тарелки, содрогавшиеся при каждом землетрясению подобном шаге Анны-Марии. Над большим камином стояли отполированные чашки и кастрюли, отражающие друг в друге искривленные образы. На стенах висели картины, которые повсюду собирал Ханс Кристиан. В шкафу находилось несколько книг. В свободном единственном углу стоял его кукольный театр, заваленный атласными лоскутками, разбросанными в беспорядке.

Старуха про себя отметила, что это был достаточно хороший дом. И любящая простота Анны-Марии к своему сыну наполняла его теплом, подобно льющемуся через дверь солнечному свету: если бы она еще подумала о его будущем.

Наступало спокойное время вечерних часов, когда даже обитатели психиатрической лечебницы ложатся на свои постели из соломы, наблюдая за постепенно угасающими на стене полосками солнечных лучей. Высоко на крыше аисты, стоя на одной ноге, рассказывают бесконечные истории своим малышам, а хозяева этих крыш с гордостью слушают. Какое прекрасное и завидное для соседей зрелище! Всем известно, что вместе с аистами из дома улетает счастье и что они гнездятся только на тех крышах, под которыми царит спокойствие. На крыше Йоргенсена жил целый выводок. Сквозь рев реки можно было уловить царапанье их маленьких коготков.

Анна-Мария тоже услышала этот звук и взглянула на бабушку. Конечно, теперь было ясно, что этот дом отмечен знаком мира и покоя. Женщина расслабилась, ее глаза расширились, а дряблый рот смягчился в улыбке. Уже пора было Хансу Кристиану вернуться домой. Ему, конечно, понравятся цветы. Она видела, как он с кувшином в руках бежал к реке за водой. И новый платок станет неожиданным сюрпризом. Какое прекрасное время ожидает ее мальчика!

Внезапно Анна-Мария отложила свое шитье. С дальнего конца улицы раздались рев и крики. Ее лицо побелело. Мать и бабушка вскочили на ноги и с испугом глядели друг на друга через стол, не в состоянии ни двинуться, ни произнести ни слова.

Первым заговорил Йоргенсен:

— Ну вот, наш поэт возвращается домой. — И он на всякий случай пригнулся, чтобы избежать неожиданного удара.

Удара не последовало. Анна-Мария не слышала его слов. Для нее и бабушки единственным звуком оставался грубый крик мальчишек, дерущихся на улице. Один раз раздался треск, который издает сломанная деревянная болванка.

Только когда Ханс появился в дверях, они осознали, что он вырвался из толпы детей, которые теперь мутузили друг друга почем зря. Покрытый кровью и грязью, в разорванной рубахе и без деревянных башмаков, он представлял собой печальное зрелище.

Для других мальчишек Ханс всегда оставался пугалом. Он был слишком высок для своих четырнадцати лет, а его большие плоские ступни и костлявые кисти казались еще более невероятными из-за чрезвычайной худобы его рук и ног. Огромный нос на худощавом лице, из которого сейчас сочилась кровь, смотрелся столь массивно, что в первую очередь привлекал внимание незнакомцев, отодвигая на задний план ясный свет в прекрасных умных глазах. Когда мальчик улыбался, лицо преображалось, и тогда все удивлялись тому, что когда-то могли его считать безобразным.

Но в данный момент ему было не до улыбок.

— Ханс Кристиан, сын мой! Ты ранен! Тебя убили! — воскликнула Анна-Мария. Эмоции захлестнули мать, она обрушилась на стул и, закрыв лицо фартуком, начала рыдать. Губы мальчика задрожали, рот искривился. При виде слез матери он заплакал сам. Их стоны слились в унисон. Красногрудые в вечернем свете аисты перестали клекотать и вспорхнули в небо, унося с собой мир и покой.