Читаем Полчаса онлайн бесплатно

Полчаса

Книга первая: «Мост»

Пролог

Сначала ты чувствуешь удар, и тебя отбрасывает назад, будто в грудь со всего маху вбили металлический прут. Ты рефлекторно прикладываешь руку, но не чувствуешь касания. И только когда в ладонь ударяет теплый фонтанчик крови, ты понимаешь, что все. Ты умер. Ты еще здесь, но ты уже там.

Пройдет секунда, прежде чем перебитая пулей артерия закупорится. Замрет кровоток к мозгу, начнут одна за другой навсегда разрушаться нейронные связи. И личность рассыплется на миллиарды мыслей, оставив после себя только кости, мясо, воду, волосы, ткань, грязь, желчь и маленький аккуратный кусочек свинца.

Первая капля дождя разбилась о стрелку центральных башенных часов города. Механизм задрожал, что-то внутри него дернулось. Должно было три раза низко пробить, и казалось пробьет, но мешала бомба, застрявшая в нутре башни. Она привычно треснула, так, что с проломленной крыши посыпалась штукатурка, и не пропустила время. Еще посопротивлявшись, часы сдались, и стрелка беззвучно сдвинулась вниз от цифры «три», туда, где раскол циферблата кончался и из-под него торчали узорчатые ржавые шестерни. Этот разлом шел почти до самой «десятки», так, будто часы показали зубы, в четыре ряда оголенной челюстью от уха до уха.

Герхард смотрел на эту улыбку времени без выражения. «Свобода – это право на ошибку», – почему-то подумал он и тут же напрягся, ожидая удара прикладом в спину. Удара не последовало. Это было странно. Герхард обернулся и встретился взглядом с тринадцать сорок два. Потом указал на расколотую снарядом башню. «Я бы на вашем месте поторопился, тринадцать сорок два. Скоро подойдут ваши войска, они повесят над башней красный флаг. И тогда вы уже не сможете совершить задуманное», – Герхард говорил медленно и четко, стараясь выбирать простые выражения.

Тринадцать сорок два что-то ответил. Кажется, по-русски или по-польски, или еще на каком-то из этих гавкающих славянских диалектов. Герхард не понял ни слова. И тогда тринадцать сорок два поправил ремень автомата, задвигав своими жуткими сочленениями где-то под складками лохмотьев, и, не спуская с пленного глаз, гипнотизирующих и одновременно загипнотизированных, широко раскрытых глубоченных и одновременно пустых, сказал с отсутствующей констатацией: «Иван».

Рядом позвали: «Герхард Шварц». Это значило, что требуется встать к стенке, к остальным, лощеным, пузатым и сухопарым, аккуратным и собранным. И посмотреть назад, в тысячеглазую бездну. Невменяемую, иррациональную, живую и мертвую, жалкую, отвратительную, белесую недосорванными еще номерами. Одиннадцать сорок три, два пятьдесят восемь, ноль триста четыре.

Герхарду предложили повязку, но он отказался.

Он знал, что теперь он почувствует удар, и его отбросит назад, будто бы в грудь со всего размаху вбили металлический прут. Он рефлекторно схватится, но не почувствует касания. В ладонь ударит фонтанчиком крови, закупорятся сосуды и одна за другой посыплются нейронные связи.

Бывшие узники подняли оружие, рядом кто-то всхлипывал, прозвучала команда. Выстрел, другой, третий. Рядом попадали. Удар. Герхард ошибся – пришлось в голову, совсем не сильно, будто по каске. Он коснулся рукой и понял, что касание чувствует.

Он был жив.

Люди засуетились, указывая вверх. Кто-то подбежал и поднял с земли рядом с Герхардом небольшой предмет. Это был кубик, металлический на вид, с резными гранями. Кубик зачем-то протянули Герхарду, и он понял, что странный предмет свалился ему на голову.

Пока автоматчики отходили, подготавливаясь ко второму залпу, Герхард машинально крутил странную вещицу в руках. «Зачем ты спасла мне жизнь?» – думал он.

Сначала это казалось бессмысленным, но потом вдруг на него нашло озарение:

Мир – создан для людей. Всю историю планеты мы наблюдали как более совершенные люди доминировали над примитивными животными. Все более и более развивая науку, технику, самоконтроль и порядок, люди достигали новых вершин в покорении естества. А происходящее сейчас – нонсенс. Дикие животные, истеричная глупая нация, толком не вышедшая из своих бесконечных лесов и тундр – теснит людей, теснит порядок, дисциплину, прогресс. Такого не может быть. Это какой-то абсурд. Цивилизация оказалась на краю, он, Герхард, видел последние уютные аккуратные города, перед тем, как все накроет, он – последнее поколение, читавшее Гете, Шекспира, Петрарку. Наступает новый мир примитивных нравов, развала и хаоса. Сама природа сопротивляется.

Он еще не закончил обдумывать эту мысль, но уже понял – чушь какая-то.

И тогда затрещали выстрелы.

Это был не удар, нет. Совсем нет. Герхарду показалось, будто он с головой нырнул в кипяток. Он заорал и свалился, хватаясь за внутренности, и этот момент никак не заканчивался, кипяток заливал глаза, щипцы вырывали зубы и Герхард взбирался по стене колодца, и извивался, и молотил кулаками по лезвиям.

И вот последний раз дернулось сердце, Герхард выгнулся, откусил язык, полумгновение, и пошло разрушение нейронов, сознание мигнуло, вспыхнув финальной искрой шальной мысли, чиркнуло через спинной мозг и то мясо, те кости, та грязь, та желчь, та груда говна, которая называлась Герхардом, и еще не успела перестать им называться, она конвульсивно врубила кулаком в стену, ломая остатки пальцев.

А в кулаке был кубик. А на кубике – тонко расходящееся сочленение граней. Кнопка.

«Иван».

Они смотрели друг на друга. Позади позвали «Герхард Шварц». Это значило, что нужно встать к стенке. К остальным лощеным, пузатым и сухопарым, аккуратным и собранным.

Теперь Герхард знал, что такое Ад. Пережить это снова, хоть один раз – вот что. А он переживет. И потом опять. И еще. И еще. Он уже в Аду.

Герхард сам не заметил, как его оттеснили к стене. «Еще раз», – думал он, как заведенный. – «Еще раз, еще раз, еще раз, еще раз, еще раз».

Поднялись автоматы.

«Помогите», – прошептал Герхард соседу, но тот не отреагировал. – «Помогите», – повторил Герхард уже громче. – «Помогите», – он перешел на крик, а потом на визг. – «Помогите! Люди, помогите!!!»

Никто не ответил, никто не засмеялся, никто не выругался, никто головы не повернул. На Герхарда смотрела бездна, сомнамбула, антропоморфное выражение бессмысленности. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным. Не к кому было обращаться, он был один, единственный живой человек перед скалой рока. Герхард заплакал, свалившись на колени. «Кто-нибудь… кто-нибудь… хоть кто-нибудь…»

Он заорал, когда затрещали выстрелы, и пришел в себя, только увидев, что ему тянут кубик. Тут же бросился, попытался вцепиться в подошедшего, завыл: «Помогите! Помогите! Прошу вас! Кто-нибудь! Пожалуйста!», но только оторвал клок лохмотьев с номером. Тринадцать сорок два.

Снова выстрелили.

И опять пришла боль. И она принесла неожиданное облегчение, показавшись лишь малой щепоткой, по сравнению с чудовищным ожиданием. Герхард чувствовал, как пчелиный рой пожирает его легкие, но он был счастлив, и в умиротворении он смотрел, как ручейки крови, бьющей из живота, размеренно текут к глазам, огибают поток воздуха, рывками выходящий из пробитых ребер, и затекают в нос. Следом за болью должна была прийти смерть, но она все задерживалась, и цепкий старательный разум Герхарда, вдруг очистившийся от ужаса, заработал. Он заметил приближающуюся тень и понял, с какой целью она приближается, а потом он заметил кубик, выпавший во время рывка, и вспомнил – кнопка.

Это она была как-то связана с повторением Ада. Уже не разумом, уже скорее интуицией Герхард понял: если он не нажмет на кнопку – не будет никакого Ада. Не будет повтора. А если нажмет… Герхард сам поразился чудовищной наглости этой мысли: он сможет выжить.

Кубик лежал совсем рядом, всего в десятке сантиметров. Протяни руку, схвати. Вот у него остановились босые ноги, давай же, давай-давай.

Только теперь Герхард понял, что он не может. Руки не слушались его, только в глубине бесполезной груды мускулов и сухожилий едва-едва мерцало сердце.

И бешено носилась, нарезая круги, круша стены, сшибая углы – мысль.

Это она заставила Герхарда поднять взгляд куда-то несоизмеримо вверх, на своего убийцу, всмотреться в направленный для контрольного выстрела люгер, а потом впиться как слепень – глазами в глаза.

«Тринадцать сорок два», – попытался произнести Герхард, узнавая номер палача, но его губы не шевельнулись, лишь пошли кровавыми пузырями. – «Иван! Иван! Иван!!!»

Истошным взглядом Герхард падал в глубины сомнамбулы, нащупывая в бездне человека. Теперь Герхард чувствовал, что любит его, обожает, как одаренного сына, как мать, как себя, всем сердцем, до конца.

«Давай же, Ваня! Я знаю, ты там есть! Не можешь не быть! Я тебя найду!»

И Герхард нашел. На мгновение между ними пронесся ментальный сигнал. Дуло дрогнуло и опустилось. Русский посмотрел под ноги, поднял кубик и вложил его в руку немца.

Снова поднялся узкий ствол люгера. Но это все было уже не важно.

«Герхард Шварц».

Он послушно встал у стены. Сверху неслись первые капли дождя. Рядом всхлипывали. Впереди – были. А Герхард считал.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Два шага от стены. Ориентиры – след сапога и гильза. Шестнадцать, семнадцать. Не расслабляться. Совещаются. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Нужно повторить все, как было: наклон головы, поворот стоп, взгляд. Смотреть вперед. Наглость, гордость и отвращение. Наглость, гордость, отвращение. Подбородок поднять. Шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь. Десять стрелков слева, восемь справа. Немецкие автоматы, отобранные заключенными у охраны, мало дополнительных рожков. У троих люгеры. Восемьдесят два, восемьдесят три, восемьдесят четыре.

Сверкнула молния – теперь Герхард уже замечал все детали. Полил проливной дождь, которого раньше он просто не видел. Сто семь, сто восемь, сто девять.

Команды. Командует первый слева. Табличка с номером сорвана. Рыжеволосый. На правой руке нет мизинца.

Поднялись автоматы, и Герхард с вызовом выставил грудь вперед, стиснув зубы, и только продолжал считать. Сто двадцать три, сто двадцать четыре. Ему предстояло еще не раз выдержать этот момент, и не два, и не десять. Еще час назад он решил бы, что это настоящая пытка. Но не теперь.

Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь.

Давай! Пристрели меня! Давай! По сторонам защелкало. Двое у стенки упали, а Герхард не замечал, что улыбается, не замечал, даже когда они со стрелком одновременно моргнули, сделали глубокие вздохи… и Герхард отдернулся назад.

Ему пришлось отвести голову, чтобы никто не увидел его попытки скрыть счастье. Он продолжал считать, но внутренне понимал, что теперь у него есть три минуты, чтобы расслабиться. На сто тридцатой секунде ему на голову падал кубик, на сто семьдесят второй кубик передадут. На двести восемьдесят четвертой снова поднимут оружие. И все это опять и снова уже не будет иметь значения.

Теперь Герхард понимал – нажатие кнопки возвращало время ровно на пять минут назад. Никто, кроме него, не замечал эти переходы. Нацисты все с таким же ужасом умирали, заключенные все с такой же неизбежностью убивали. Сохранялась только память у Герхарда, позволяя ему раз за разом переживать две минуты до падения кубика, и потом сколько он хочет – из следующих трех. И Герхард хотел их все, он пробовал на вкус каждую, он пил их, как божественный нектар, и даже когда палач второй раз поднимал оружие, он так же, рискуя забыться от вожделения, тянул, блаженно высасывая секунду за секундой.

Но пора было это прекращать. Стоило один раз не учесть что-то неуловимо важное в первых двух минутах – и автоматчик стрельнул бы, и каждые новые три минуты блаженства приходилось выигрывать у бездны, побеждая ее в игре духа.

«Последний раз. Все. Хватит», – думал Герхард, смотря на палача. Он чувствовал, что уже едва-едва сохраняет в себе видимость того взгляда, чувствовал, что уже устает от непрерывного напряжения, чувствовал, как сантиметр за сантиметром тысячеликая бездна мясисто забирается ему под череп.

Но поединок духа был выигран и на этот раз. Выстрела не последовало, кубик упал, а узник – Иван – подошел и протянул его Герхарду. А Герхард действовал мягко, будто бы собирался пожать руку. Он взял кубик и сразу же, без рывков, опустив голову вниз и, будто бы разглядывая следы на грязи, положил ладонь на пистолет. И, ненавязчиво скользнув пальцем к курку, выстрелил в землю, чтобы привлечь внимание. То, что последовало дальше, нельзя было назвать боем, потому что ни одна из сторон не двинулась, не произнесла ни звука, окаменев. Они так и стояли, держась за оружие, Герхард одной рукой, тринадцать сорок два – обеими. Герхард поднял глаза только в последний момент, перед тем, как начали стрелять.

Он подумал, что все объекты в мире имеют свою функцию. Иногда эта функция задана людьми, чаще – Богом, природой. Но еще чаще – это совместное творчество человека с миром. Это их игра. Чтобы победить в игре, человек должен разгадать функции окружающих объектов. А разгадав, использовать их по назначению. Функция Герхарда была в том, чтобы выжить. Он не знал, зачем. Не задумывался. Этот вопрос выходил за границы его философии. А вот функция тринадцати сорока двух была в том, чтобы умереть. Умереть, и своей смертью спасти Герхарда, закрыв его от пуль. Немец конечно не забыл свой недавний порыв, но какая сейчас в этом была польза? Игра сменилась, сменились функции. Не было необходимости жалеть или пытаться спасти тринадцать сорок два. Требовалось просто принять его функцию и сыграть им правильно. Поэтому, когда недавний заключенный, убитый в спину, обмяк и начал падать на Герхарда, нацист не почувствовал себя ни хорошо, ни плохо. Происходило то, что и должно было происходить.

Герхард только пожалел, что на этом заканчиваются их взаимоотношения. Ему казалось, что за десятки временных циклов они начали приходить к неестественному взаимопониманию, будто между ними наладилась особая связь, как между старыми друзьями или даже родственниками. Герхард не чувствовал, что совершает зло. Он делал то, что должен был. Не он задал правила игры. Он играл свою роль и глупо было бы ожидать, что он просто возьмет и согласится умереть. В этом просто не было бы никакого смысла.

Все изменилось в следующий момент. Над ухом пролетела пуля, и Герхард упал, рефлекторно нажав на кнопку.

Рядом опять всхлипывали. Тринадцать сорок два поднимал оружие. Кубика в руках снова не было. Кубик еще не упал. Нужно было ждать. Опять.

У Герхарда перехватило дыхание, так что он не успел сориентироваться. Он не ожидал повторения и теперь начал метаться.

«Подними глаза», – говорил внутренний голос. – «Ты должен поднять глаза». Но на этот раз Герхард не мог себя заставить. Он вдруг почувствовал запоздалый стыд, будто бы совершил предательство. И, что хуже всего, он чувствовал, что его состояние передается и палачу. Неожиданно ему стало тяжело дышать, захотелось как-то закрыться, куда-то сбежать. Но сбегать было некуда.