Читаем Покушение онлайн бесплатно

Иван Васильевич Прищепкин еще раз потянулся, расправил занемевшие от долгого сна руки и, наконец, почувствовал, что совсем проснулся. Неяркое северное солнце поднялось уже достаточно высоко, из приоткрытой форточки бежал легкий холодок.

Жена, наверное, встала уже давно: истопленная сухой березой печь тихонько гудела, по комнате все явственней и ближе растекался запах теста и только что заваренного чая.

— Иван! — Лида выглянула из-за печки, — тут к тебе Дронов пришел, на крылечке сидит, дожидается.

— Давно прилетел, не знаешь?

— Говорит, только что, — Лида проворно ставила на стол горку оладий, масло на блюдечке, высокую вазочку с моченой брусникой. — Распустил ты себя, Иван, смотреть тошно. И что за радость? Пьешь да спишь целыми днями, как не надоест только…

— А что мне? — Прищепкин благодушно взглянул на жену. — На то он и «отпуск». Даром, что ли, три года без отдыха вкалывал… Опять же, может, хоть во сне что хорошее покажут.

— Ну, так тоже нельзя, — голос у Лиды зазвенел, как всегда, когда она волновалась. — Ну, случилось, недоглядел, так с кем не бывает? Сходил бы к Звереву, поговорил. Надо ведь как-то определяться.

— Да был я у него, — Прищепкин досадливо поморщился, сдерживая нарастающее раздражение. — Еще когда мы к твоим собирались, помнишь? Так, мол, и так, говорю, хочу съездить к родным месячишка на два, отдохнуть от всего. Надо бы знать, на что возвращаться, да и стоит ли? Может, поискать работу на стороне? А он смотрит с такой, знаешь, улыбочкой… Чего, говорит, тебе прыгать? Сиди, наберись терпения, жди. Я, вот, всю свою жизнь, может, только и делал, что ждал…

— А чего ждать-то? — начала было Лида, пожав плечами, но Прищепкин прервал ее, кивнув в сторону наружной двери:

— Зови Дронова, что ли. Небось, замерз на крылечке, ветер.

Ласково улыбаясь еще с порога, наклонив к плечу маленькую узкую голову, Дронов, помощник начальника партии по хозяйству, осторожно подошел к столу, присел на краешек стула.

— Как здоровьичко, не подводит? — приветливо оглядел Прищепкина, Лиду, привычно разгладил густые с проседью усы. — А у меня, признаться, голова с дороги чего-то… Гудит, проклятая. Стареть стал, что ли?

Покосившись на Лиду, Прищепкин подошел к буфету, достал две стопки, маленький пузатый графинчик. Лида отвернулась.

Дронов выпил водку не торопясь, от оладий отказался.

Прищепкин не спеша поел, с легким вздохом откинулся на стуле.

— Бог напитал, никто не видал… — он подождал, пока Лида убрала со стола, потом повернулся к Дронову. — Ну, как там у нас, трудятся?

— Это уж как положено… План дали, заработки, правда, уже не те. Как наряды закрывать, ребятишки шум сделали. Раньше, при вас то есть, за перевозку станков отдельно платили. Ну, новый это дело порушил. Раз, говорит, их трактор тягает, то и платить не за что. Теперь вот расценки новые выдумал…

Прищепкин терпеливо слушал.

Дронов понизил голос.

— А что я прибежал-то, — он придвинул стул поближе к Прищепкину. — ЧП у нас, Иван Васильич, не знаю теперь, что и будет.

— Ну? — Прищепкин зевнул и отвернулся, прикрывая рот.

Дронов оглянулся на Лиду.

— Нашего-то, нового, порезали малость, — и он осторожно усмехнулся. — Не совсем, конечно, но так, чувствительно.

— Да ты что? — Прищепкин резко поднялся. — Кто? Когда?

Дронов тоже встал. Лида за спиной у него тихонько охнула.

— Ну? — Прищепкин повысил голос. — Хлынов, Лебедев?

— Хлынов, — Дронов торопливо кивнул. — Вчерась, на буровой. Месяц-другой, однако, проваляется начальник, не меньше.

— Дела… — Прищепкин прошелся по комнате, пригнув крупную лобастую голову. — Звереву сообщил?

— Не, — Дронов виновато развел руками. — Там не до этого было, а тут… Я уж сначала к вам. Думаю, может, какой поворот выйдет?

— Поворот? — задумчиво переспросил Прищепкин.

Спешно одевшись, Иван Васильевич кивнул Дронову:

— Ты в контору? Пойдем, что ли.

Начальник Северной изыскательской экспедиции Семен Никитич Зверев всем своим видом излучал приветливость и благодушие. Повернувшись спиной к круглой железной печке, он сидел в старом кожаном кресле, слегка развалясь и вытянув ноги в серых стоптанных валенках. Унты он не признавал, к тому же их приходилось покупать, а валенки выдавали бесплатно как спецодежду. Старик был прижимист и считал каждую копейку.

Перед ним на столе, покрытом листом плексигласа, лежала сводка выполнения квартального плана, результаты которого, по-видимому, привели его в хорошее настроение. Поглядев на Дронова, незаметно поставившего к его ногам алюминиевый трехлитровый бидончик, Зверев протянул Прищепкину мягкую короткопалую руку.

— С чем пожаловал, голубь?

— Вот, Дронов расскажет, нехорошее дело получилось, — отозвался Прищепкин.

Зверев сосредоточенно слушал, подперев кулаком крепкий подбородок.

— Так… — протянул он задумчиво, когда Дронов кончил. — Хорошенькое дело, ничего не скажешь.

Он крепко потер низкий красноватый лоб, наклонив круглую коротко остриженную голову.

— А… Из-за чего? — зверевские глаза уперлись Дронову в переносицу, тот несколько раз мигнул, но взгляда не отвел. — Ну, девица там, скажем, или так, по пьяному делу?

— По зарплате у них вышло, — начал было Дронов, но тут же остановился. — А девица-то вообще была, Семен Никитич. Вы словно в воду! — Он коротко хохотнул, довольный, потер руки. — А я-то дурак, мне бы и в голову…

— Ну! — Зверев хлопнул по столу ладонью, и Дронов осекся. — Поживешь с мое, поймешь, что к чему. Хотя вряд ли.

Он повернулся к Прищепкину, который сидел молча, с отсутствующим взглядом.

— А ты что скажешь? Или тебе уже все: с глаз долой, из сердца вон? Хозяйство-то твое как никак, хоть и бывшее.

— Что тут говорить? — Прищепкин нехотя повел плечом. — Неприятно все это. Одно к одному, как нарочно. То бензовоз взорвался, то вот Ганина чуть не кончили. Опять, скажут, Прищепкин, его люди…

Зверев молча поразмышлял и вдруг:

— Стало быть, Иван, ехать тебе назад. Будешь исполняющим обязанности, с начальством я все улажу. Думаю, там поймут. Нам ведь работать надо, так? Да, а девицу эту выгнать. Завтра чтоб духу ее не было, ясно?

Он подумал еще и неожиданно усмехнулся.

— А как Хлынова судить будут, от себя обвинителя общественного пошлем. Не защитника ведь, Иван Васильевич, как считаешь?

— Вам виднее, — Прищепкин не принял шутки. — А только, если по совести, жаль дурака. Ганин-то выкарабкается, а у Хлынова дома детей двое. Ему вот лет восемь вкатят, как пить дать, а кто его ребятишек кормить будет?

— Это уж пусть он сам думает, — Зверев дотронулся рукой до уголков губ и словно стер таившуюся усмешку. — Сдается мне, не шибко он об них и заботился, раз сюда подался. А в книжке трудовой у него места живого нету, все от алиментов бегал. Ну, об этом хватит. Разговоры разговорами, а нам надо дело делать. Ты когда вылетишь?

— Может, через недельку? — Прищепкин выжидательно посмотрел на начальника экспедиции. — Лида у меня только отходить начала, после этой истории со взрывом. Я-то ведь жилистый, как ни бросай, все на ноги норовлю. А для нее это на всю жизнь травма. Ведь что ни говорите, а вдарили меня здорово за бензовоз этот: от должности отстранили и в отпуск выпроводили…

— Два дня на сборы тебе, и хватит, — оборвал его Зверев. — Тянуть тут нечего, сам понимаешь. В партии, небось, гудеж идет, кто за порядком смотреть будет, не Дронов же? Да и начальство лучше перед фактом поставить, а то, неровен час, еще кого пришлют на нашу голову.

Он протянул руку сначала Прищепкину, потом Дронову. Нагнулся, приподнял крышку бидончика.

— Что, вижу, сливочки привез? Ну, спасибо, уважил старика, голубь. У нас здесь таких нет, только название одно. Надо будет моей сказать, пусть пельмешки заделает.

Звереву было уже порядком за шестьдесят, но чувствовал он себя совсем неплохо и на здоровье особо не жаловался. Не подводила его и всегда ясная голова, и трудно сказать, из скольких передряг, нередких за его долгую и полную всяческих неожиданностей жизнь, он успешно выходил именно потому, что всегда трезво оценивал сложившуюся обстановку.

Зверев подошел к окну, сдвинул в сторону занавеску. На базе все выглядело как обычно: у машины с поднятым капотом возились двое слесарей, трактор тащил через двор на проволоке трубу, девушка из бухгалтерии, оглядываясь, торопилась к проходной, плотник на циркулярке резал доски для ящиков. Каждый занимался своим делом, и всем им было не до него. И это на минуту укололо его своей очевидностью, потому что он, наоборот, должен был думать о них обо всех, будто ему больше всех надо. И ему действительно было надо больше их всех, потому что от них, от того, чтобы все они были при деле и чтобы дело это шло лучшим образом, зависело его, зверевское, существование, зависело, будет ли он и завтра руководить экспедицией или его «спишут за ненадобностью».

А своим руководящим положением Зверев дорожил, потому что путь к нему был долог и не прост… Работал он и мастером, и прорабом, и начальником отряда, постепенно взбираясь со ступеньки на ступеньку должностной лестницы, и за все эти годы крепко для себя уяснил, что начальство наверху не любит никаких неожиданностей и поэтому надо его от них оберегать. Понял он также, что выкладываться из последних сил стоит лишь в том случае, когда это кровно интересует тех, кто в данный момент сидит над ним в далеком столичном объединении.

И начальство теперь знало: на Зверева можно положиться. Зверев сделает, выдюжит, не подведет, и никаких неожиданностей от него ждать не приходится. Ну, а если выходит иногда у него что и не так и бывает порой норовом крут, так не для себя же старается человек, для дела…

Задумавшись, Семен Никитич подошел к телефону. С начальством-то, пожалуй, он договорится, а вот как на это посмотрят местные власти? Только что кончилось дело с бензовозом, и вот — на тебе, Ганин. «По зарплате у них вышло…» — вспомнил он Дронова и усмехнулся. Что ж, выходит, производственные неполадки, нездоровая обстановка в коллективе? А где начальник экспедиции, его воспитательная работа? Нет, миленькие, так дело не пойдет…

Он сосредоточенно набрал нужный номер. Про случай с Ганиным в прокуратуре, конечно, уже знают и отмалчиваться не след. Еще подумают — молчит Зверев, значит, виноват, значит, не все в его хозяйстве благополучно.

— Слышал, слышал про ваши дела. — Прокурор Сомов, видимо, был занят и отозвался не сразу. — А что за причина, известно?

Зверев знал прокурора лет пять-шесть, несколько раз в году они встречались на конференциях, собраниях и активах, и все-таки сейчас он почувствовал какую-то преграду, отделявшую его от прокурора.

— Да кто их… — заторопился он, уже не чувствуя на своем лице привычной благодушной усмешки. — Люди молодые, горячие. Дронов вот говорит, по женскому делу, вроде. Я и сам думаю, больше-то не с чего. Ну, да ваши разберутся, не мне учить. А мы вот тут порешили обвинителя от себя послать, да если бы еще суд показательный…

— Ну, об этом, пожалуй, рановато, — в голосе Сомова чувствовалась некоторая сухость. — А вот если бы вы арендовали туда вертолет…

— Непременно сделаем, — Зверев осторожно положил трубку на рычаг. На какую-то минуту его стало одолевать сомнение, не поторопился ли он с этим звонком. Еще подумают, что Зверев беспокоится и что для такого беспокойства у него есть свои причины… Хотя, если разобраться, он-то тут при чем? К тому же версию свою он им все-таки подбросил, и волей-неволей им придется с ней разбираться. И с вертолетом удачно получилось — выразил, так сказать, свою готовность пойти навстречу. Только вот Прищепкина теперь надо будет отправить пораньше, да и Дронова тоже, пусть все устроят, как следует. И вот еще что — кого-то к Ганину послать, навестить от коллектива. Все-таки жаль малого, пропал ни за грош… Ведь даже если у него и обойдется, все равно для начальства он человек конченый. Что это за руководитель, которому пьяный воткнул нож в спину, да еще по женскому делу!

Зверев ни к кому не питал особого зла, но к Ганину, присланному на место Прищепкина, испытывал глухую недоброжелательность. И дело тут было не только в том, что Ганин закончил горный институт, в то время как Зверев в свое время с трудом одолел два курса техникума. В конце концов, Прищепкин тоже с высшим — сейчас время такое. Все дело было в том, что когда «всовывали» этого самого Ганина и Зверев попробовал тихонько упираться, ему чуть не в открытую намекнули, что годы его немалые и пора подумать о смене, а смены себе, судя по экспедиционным кадрам, он так до сего времени не воспитал.

Однако на пенсию Семен Никитич отнюдь не собирался, поэтому симпатии к Ганину испытывать не мог, как не мог и упрятать достаточно глубоко свою недоброжелательность к выскочке, который слишком легко хотел достичь того, на что у Зверева ушла целая жизнь.

Звонок Зверева оторвал Виктора Ивановича Сомова, районного прокурора, от толстого хозяйственного дела о хищении в леспромхозе, разбухшего от накладных, доверенностей и автомобильных путевок, которые он уже второй час просматривал со старшим следователем Петром Степановичем Курицыным. Дело было перегружено доказательственным материалом и в то же время зияло досадными пробелами, сводившими на нет работу, проделанную за месяц вторым следователем, не имевшим достаточного опыта в расследовании хозяйственных дел. Между тем, как всегда, поджимали сроки и опыт Курицына был здесь как нельзя кстати.

— И вот еще, — заметил Курицын, когда прокурор положил трубку, — надо бы сопоставить заготовленное долготье с тем, что выписали потребителям. Конечно, учесть переходящие остатки.

— Остатки? — Сомов, видимо, задумался и отозвался не сразу. — Ну да, конечно…

Курицын был немногословен и осторожен в суждениях, но, придя к какому-то мнению, отстаивал его до конца. В районе его хорошо знали, знали и в области, где он пользовался прочным уважением.

За полтора десятка лет с того дня, когда Сомов, тогда еще юный и полный честолюбивых планов стажер, начал приобретать под руководством Курицына практические навыки, в прокуратуре сменился не один состав. Кто-то ушел на повышение, от кого-то пришлось освобождаться, кого-то проводили на заслуженный отдых. И только Петр Степанович все так же регулярно появлялся минут за десять до начала работы в своем кабинете.

У Курицына, при всем его богатом опыте и умении сразу же отсечь все лишнее, ненужное при проведении следствия, было одно немаловажное свойство, сначала вызывавшее у прокурора недоумение. Первые допросы Курицына напоминали скорее обычный разговор двух собеседников, и прокурор не сразу понял, что в этих неторопливых и, казалось бы, достаточно далеких от основной цели следствия беседах следователь получал для себя законченное представление о личности и характере сидевшего по ту сторону стола человека, круге его интересов и возможных поступках, даже если человек этот и старался умалчивать о том, что представляло для следствия главный интерес.