Читаем Поклонись, Исаак! онлайн бесплатно
Конрад Айкен
ПОКЛОНИСЬ, ИСААК!
На Хэкли Фоллс я очутился в первый раз, когда мне исполнилось двенадцать лет. В тот год умерла моя мать, а овдовевший отец не смог придумать ничего лучше, как отправить меня на каникулы к своим старшим сестрам, тете Джулии и тете Дженни, которые, оставшись старыми девами, продолжали жить на семейной ферме, где родился он сам, где повстречал мою мать и женился на ней. Поэтому вполне естественно, что он решил отослать меня на «Ведьмины вязы», и призна'юсь, что после детства, почти целиком проведенного в Нью–Йорке, я был страшно рад такому приключению. Отец, в соответствии со строгими нравами Новой Англии, попытался мне внушить, что там у меня появятся обязанности, потому что я должен буду помогать по хозяйству: дважды в день ходить за почтой, собирать хворост, приносить из сельской лавки всё, о чем попросит тетя Джулия или тетя Дженни и помогать старому Джиму ухаживать за скотиной — проще говоря, отводить на пастбище и приводить домой строптивую корову, кормить двух подсвинков, обитавших в подвале хлева, и содержать в порядке свою комнату, а если я буду вести себя примерно, мне, может быть, иногда позволят покататься на лошади. Еще я должен буду помогать Джиму качать ручным насосом воду в бак на чердаке.
Все эти вещи я делал и, как ни удивительно, вовсе не считал их обязанностями. Никогда прежде я не был так счастлив: можно ведь было носиться по всей ферме в двести акров, узнавать тайны леса, купаться у мельничной речки, лазить в горы и — лето только начиналось — всё это еще не успело мне наскучить. «Ведьмины вязы» стояли посреди зеленого луга в долине, в четверти мили от речки, которую было видно с крыльца. Как раз в этом месте был перекинут рыжий мостик со старомодным деревянным настилом. Несколько досок выпало, и я любил, лежа на животе, смотреть в неглубокую говорливую воду и видеть на дне каждый камешек и каждую рыбку.
Сразу за мостом вставала гора Злючка, заросшая сахарным кленом. Дорога по ней уходила круто вверх на восток, и где‑то через милю появлялась примостившаяся на отроге белая ферма капитана Фиппена, нашего дальнего родственника и единственного частого гостя. Он был настоящим морским капитаном каботажного плавания, а сейчас жил здесь со своим сыном и невесткой. Почти всегда его можно было увидеть на крыльце с подзорной трубой в руке, благодаря которой, говорил он мне, знал всё, что делалось в долине: и в каком саду собирает сейчас свой урожай Джим, и сколько бушелей он уже собрал, и даже, хитро подмигивал он мне, какого размера у него нынче яблоки. Летом при хорошем свете, если окна в церкви в Хэкли Фоллс были распахнуты, он мог сказать, бросил ли Придурок Виллард в копилку для пожертвований десять центов или четвертак. Это, как я понимал, были сказки. Я сам смотрел в эту трубу много раз и знал, что во всём нашем белом городке в нее можно было разглядеть только колокольню с золотой рыбкой–флюгером и красный купол начальной школы с черным колоколом. Прочее же в городе было скрыто густыми кленами и вязами, а единственным жильем, видным с капитанского крыльца, как и с нашего, был дом Придурка Вилларда между нашей усадьбой и Хэкли Фоллс — примерно в полутора милях к западу на противоположном нашему берегу реки. Низкая квадратная ферма в колониальном стиле, когда‑то, должно быть, весьма красивая, сейчас разрушалась от небрежения и чернела угольными пятнами гнили. В подзорную трубу капитана можно было ясно различить неподрезанную лиану, устлавшую западный скат крыши багряными цветами, и грязный скотный двор с восточной стороны. Над некрашеным забором поднимались коровьи рога… Но я забегаю вперед, потому что этот зловещий дом и станет главной темой моего рассказа.
Что тут странного, если мальчишку снедаемого любопытством к сверхъестественному — домам с привидениями, кровожадным демонам, злодеям и насильникам — ферма Вилларда заворожила с первого упоминания. Ничто не могло разжечь моего интереса к ней больше, чем совет выбросить ее из головы, который я получил в первый же день. Как раз в первую мою поездку с нашей фермы к Ведьминым вязам старый Джим обратил на эту ферму мое внимание, махнув в ту сторону сложенным кнутом:
— Видишь вот?
Я кивнул, и он продолжил.
— Не суйся туда. Там живет Придурок Виллард, у него не все дома.
Медленно пережевывая табак, он даже не повернул головы к этому дому. Я взглянул и ничего страшного в нем тогда не увидел.
— А кто этот Виллард?
— Дьявол он. Дьявол во плоти. Если тронешь его мокрым пальцем — зашипит.
Объяснение так потрясло меня, что я больше ни о чем не спрашивал. Слишком много сразу свалилось на мою голову. Прошло несколько дней, пока я сам опять коснулся этой темы в час вечерней дойки, когда Джим, выставив колени под брюхом Лимоши, выжимал теплые белые струйки в звонкое ведро. Каждый день я проходил мимо этого дома на другом берегу речушки и, конечно, не сводил с него глаз, но только раз заметил там признаки жизни. Высокая молодая женщина в шляпке с козырьком яростно сгребала граблями траву на лужайке или дворике перед домом и, завидев меня (я нес домой почту), на минуту сложила руки на черенке и прошила меня взглядом, от которого я поёжился и тут же притворился, будто смотрю на реку.
— А какой вид у этого Дурного Вилларада? — спросил я. — И почему он дурной?
Джим долго молчал, и я решил, что он вовсе не ответит. Его ржавого цвета котелок сполз на лоб под брюхом Лимоши, а сам он всё жевал табак. Звонкие струйки молока ударяли в ведро с двух сторон — брик–бряк–брик–бряк — а Лимоша иногда вскидывала голову, отгоняя мух.
— Почему он дурной? — Брик–бряк–брик–бряк — Так, наверно, Бог захотел, чтобы он был дурным, и баба его, и Лидия тоже дурные.
— Кто такая Лидия?
— Лидия? Она его дочка.
Я задумался.
— А как он всё‑таки выглядит?
— Ну, как? Длинный такой, седой, жилистый, зубастый.
— А что он сделал глупого?
— Лучше выкинь его из головы.
— Так что он сделал?
— Свихнулся на своей вере. Они все трое. Гимны поют, утром днем и вечером.
— Ну–у…
— Ты послушай, когда будешь мимо идти. Поют как оглашенные… A cила какая! Кнутом как влупит…
— Кнутом?
Мой недоуменный вопрос остался без ответа, и только струйки молока продолжали звенеть.
Тетушки были такие милые, что милее не бывает. Они мало что понимали в детях — тем более, в мальчишках — и я был для них загадкой, над которой они, наверняка, допоздна ломали головы. Один Бог знает, к каким невероятным заключениями они приходили! Они были так похожи одна на другую, что я сперва долго их путал. Обе носили очки, у обеих были тонкие, бледные и добрые лица. Одевались они во всё черное, с кружевными накидками на плечах, имели резкий пробор ровно посерди головы и яркие голубые глаза. Только через несколько дней я стал различать, что у тётушки Джулии были седые пряди, а во время разговора она складывала руки на груди и была мягкая и ласковая. Тётушка Дженни была чуть полнее и объемистей спереди, могла вдруг громко расхохотаться мужским смехом и отпустить злую шутку. Они никогда не покидали дома, кроме как в церковь по воскресеньям. Тогда кобылу Бетси запрягали в коляску с верхом, а Джим надевал предназначенный для этого случая плащ, не так позеленевший, от возраста, как другой, который он носил каждый день. Еще раз в месяц они выбирались на чай к священнику, и не чаще — к капитану Фиппену. Вот и всё. Они проводили время дома и в саду, иногда важно инспектируя амбар. Порой, когда закат случался «такой особенный», они брали меня с собой в верхний сад, откуда открывался захватывающий вид на долину в западную сторону, где на прощальном солнце чеканились зубцы гор. Такое, впрочем, случалось нечасто, и вели они тогда себя со всей серьезностью, будто исполняя завет Господа.
В одну такую прогулку, когда мы стояли у повалившейся яблони, которая полулежа на земле каждый год цвела и плодоносила, и любовались меркнущим закатом в изгибах реки Милл, тетушки впервые при мне упомянули Виллардов. В такой час и в таком свете ферма Виллардов вырисовывалась еще резче.. Она стояла совсем черная, квадратная и одинокая против гаснущего на западе света, и даже на таком расстоянии казалась убогой и заброшенной. Видели мы с нашего места и белый пешеходный мостик, перекинутый к главной дороге. Тетушка Джулий первая заметила переходившего по мостику человека.
— Вот он идет, — сказала она.
— Кто?
— Старый Исаак, чтоб ему свалиться и потонуть.
— Надо хорошенько постараться, чтобы утонуть в нашей Милл!
Я едва мог разглядеть на мостике человека, что‑то несшего в руке.
— А что он несет, тетя Дженни?
— Наверно, бочонок крепкого сидра.
— Думаю, сегодня они будут всю ночь петь гимны.
— Не только…
— А что он делает? — спросил я.
Тетя Дженни бросила на тетю Джулию быстрый взгляд, не предназначавшийся мне.
— Отбивает такт ремнем для правки бритвы, — ответила она.
— А Джим говорил, что кнутом.
— Он, думаю, особенно не выбирает: может и ручкой метлы. Но слышно их до самого горизонта! — Тетушка Дженни хохотнула. — А Лидия тогда не показывается.
Я чувствовал, что за этим кроется что‑то странное, и хотел задать им кучу вопросов, но в ту минуту лучшие краски заката уже растаяли, тетушки, подобрав длинные юбки, направили шаги обратно к дому, и больше ничего не было сказано. И хотя Придурок Виллард не выходил у меня из головы, а я не выходил из дому без надежды, хотя бы смутной, встретить Исаака, ничего нового я о нем не узнал, пока через несколько недель меня не послали к капитану Фиппену с имбирными пряниками в подарок от тетушки Джулии. Еще не взобравшись на холм (день был очень жаркий), я увидел капитана, сидевшего в кресле–качалке, закинув ноги на перила крыльца и с подзорной трубой у глаза. Он видел, как я карабкаюсь верх, и когда я, наконец, дотащился до него, сказал, что мог пересчитать капельки пота у меня на лбу.
— Ты, кажется, запарился? — сказал он.
— Еще как!
— Ладно, приземляйся и передохни. Скажешь, тетя Джулия опять прислала мне имбирные пряники? Доведет она меня до смерти!
Я сел, и мне было позволено посмотреть на мир сквозь волшебные стекла. Я тут же направил трубу на ферму Вилларда.
— Я смотрю на ферму Вилларда, — сказал я.
— Я бы на твоем месте вел себя поосторожней.
— Я вижу у двери две большие раковины.
— Если это все, что ты там видишь, — усмехнулся он, — тебе можно позавидовать.
— А правда, что старый Исаак лупит Лидию?
— Откуда ты это взял?
— Тетя Дженни так говорила.
— Ну, тут я не стану спорить. Кто его знает.
— Она плохая?
— Может, была плохая. Сбежала когда‑то с одним парнем.
— Она хотела выйти за него замуж?
— Может и хотела.
— А что потом случилось?
— Старый Исаак пошел и вернул ее… Поймешь, когда вырастешь.
— Тогда он ее побил?
— Да, побил.
Лицо капитана Фиппена помрачнело.
— Твои тетушки тогда ехали мимо. Наверно, спасли ей жизнь. Ворвались туда с Джимом и остановили его.
— Ну, да!
— Поговорим лучше о пряниках.
Как я ни сгорал от любопытства, я всё же не решился расспрашивать тетушек. Тут было намешано столько странных вещей: и побои, и пение гимнов, и пьянство, что я не мог этого постигнуть. Я еще пару раз закидывал удочки Джиму, когда мы с ним отводили Лимошу вверх на пастбище и обратно, или когда шли мимо Виллардов в Хэкли Фоллс за продуктами (и можно было естественным образом поднять тему: «Так это Вилларды там живут?»), но так и не выяснил ничего существенного. Ясно, что они были очень бедны и едва сводили концы с концами, продавая молоко и масло, а старый Исаак был тираном. Он заставлял свою жену и Лидию гнуть на него спину, а сам напивался в стельку что ни вечер, потом спал допоздна, а после обеда читал Библию. На него находили приступы ярости, и тогда его лицо багровело. Однажды он пошел на почту (служившую тут и магазином) и набросился на начальника с обвинениями, что тот читает его письма. Схватка была грандиозная! Исаак перескочил через стойку, схватил Грина за горло, и оба ринулись по залу, валя коробки с обувью, круша прилавки с карамелью и путаясь в дамских муслиновых платьях, пока не выкатились на улицу прямо через витрину. Грин так порезал правую руку, что пришлось наложить семь швов. Видевшие говорили, что лицо Исаака стало сизым, как баклажан. Странно, но никого тогда не арестовали, а через пару дней Исаак зашел туда под вечер (надо думать, трезвый), попросил у всех прощения и ушел. Эта драка так и осталась самой знаменитой в Хэкли Фоллс. Исаак, хоть и был на пятнадцать лет старше Грина, разделал его под орех и поверг всех в изумление своей силой. Всегда, когда я шел туда за почтой, я втайне не надеялся, что Грин закатает рукав, и я увижу шрам, но так и не дождался. Этим шрамом он вряд ли гордился. И всё же вскоре после моего разговора с капитаном Фиппеном я, благодаря Грину, в первый и в предпоследний раз побывал на ферме Вилларда. Как‑то после обеда меня послали за фунтом кофе, и когда я, прижав рукой ароматный бумажный кулек, расплатился, Грин окинул меня оценивающим взглядом поверх очков. В руке у него было письмо.
— Билли, — сказал он, — из тебя, думаю, получился бы хороший курьер. Я дам тебе десять центов, а ты отнеси это письмо Исааку Вилларду. Ты согласен?
— Конечно, согласен!
— Потом ты вернешься сюда?
— Обязательно.
— Ну, тогда иди.
Он дал мне письмо и десять центов, и я чуть бегом не пустился: я просто не мог поверить в такую удачу. Я сразу понял по длинной голубой марке с мальчишкой–посыльным на ней, что это было срочный пакет, хотя одному Богу известно, от кого Исаак мог получить такое письмо. Оно пришло из Беннингтона в штате Вермонт, а в левом верхнем углу стояло имя отправителя, но я не могу его припомнить. Я был страшно взволнован. Что я застану там? Неужели я услышу свист бича, или хлопки ремня для правки бритв, или страшные крики? Я естественно подумал, а не придется ли мне самому удирать со всех ног? Может, это как раз тот день, когда лицо старика становится синим, как баклажан? А, может быть, мистер Грин посла меня с письмом, потому что боялся отнести его сам?
