Читаем Похвала подлости онлайн бесплатно

Эта книга должна была появиться на свет пятьсот лет назад: как естественное продолжение и дополнение «Похвалы глупости» Эразма Роттердамского, «Похвалы подагре» Виллибальда Пиркгеймера, «Похвалы кривосудию» Крота Рубиана, «Корабля дураков» Себастьяна Брандта.

Что же послужило причиной не-написания ее тогда? Через сто лет? Через двести? Через триста?

Ответ давайте искать вместе.

Кредо (от лат. credo — верю) — символ веры; основа мировоззрения, убеждений.

«Подлец — подлый человек, готовый достигать целей своих низким искательством, в ком нет чувства чести» [27, с. 184].

Каждый человек, находящийся в здравом уме и при трезвой памяти, хочет быть счастливым и не хочет быть несчастным.

Это — норма.

Иное — отклонение.

Каждый человек рождается для того, чтобы быть счастливым самому и нести счастье другому.

Это — норма?

Иное — отклонение?

А что если отклонение встречается чаще, чем норма, то в таком случае что из них — норма, а что — отклонение?

Счастье (несчастье) одного связано со счастьем (несчастьем) другого весьма причудливо, затейливо и замысловато.

Подчиненный желает здоровья и счастья постоянно измывающемуся над ним боссу. Наследник — долгих лет жизни своему престарелому богатенькому предку. Бизнесмен — процветания своему конкуренту… Чье еще пожелание может быть таким, как эти? Вероятно, только должника, желающего здравия и «многие лета» своему кредитору.

Люди живут среди людей.

Это — норма.

Иное — отклонение.

Относятся же люди друг к другу (некто к никто, враг к врагу) по-разному: от любви до безразличия, и от безразличия до ненависти.

Отношение одногок счастью (несчастью) другогоисчерпывается — ни много ни мало — семью вариантами (числовое совпадение с тем, чтобы быть «на седьмом небе», с семью пороками, семью добродетелями и «семью кругами ада» просьба считать чистейшей случайностью).

Первый вариант: человек воспринимает счастье другогокак свое собственное счастье. Это — доброжелательность.

Второй вариант: несчастье другого — мое несчастье. Это — сострадание.

Третий вариант: мне глубоко безразлично несчастье другого. Это — черствость.

Четвертый вариант: мне совершенно безразлично счастье другого. Это — отрешенность.

Вариант пятый: счастье другоговызывает во мне жгучее ощущение моего несчастья. Это — зависть.

Вариант шестой: несчастье другого — мое счастье. Это — злорадство.

Вариант седьмой, он же — последний (сразу в двух вполне прозрачных смыслах), отличающийся от предпоследнего всего одним, но зато весьма существенным моментом:

Наивный, произрастающий на «поле чудес в стране…» инфантилизм одних — питательная среда и основа процветания мерзопакостной подлости других.

Зло есть уродливый плод извращенного совокупления подлости с глупостью.

Как сказал Иммануил Кант, «в природе нет злосности (böses)» [43, с. 111].

В мире животных обитают хищники и паразиты. В людской среде существуют тираны и подлецы.

Кто хуже — тиран или подлец?

Велик соблазн сказать, что хуже — оба: ведь и тот и другой губят свои жертвы. Но одно и то же «дело» они делаютпо-разному.

В мире животных хищникубивает свою жертву, как правило, сразу. Паразит — постепенно.

В мире людей тиран, как правило, насильничает. На то он и тиран. Подлец же всегда завораживает. На то он и подлец.

Первый из них вызывает у своей жертвы жгучую ненависть и яростный протест. Второй — безудержную любовь его жертвы к нему и ее же страстное желание всецело ему отдаться. Итог же для жертв и того, и другого один и тот же: на то они и жертвы.

Тиран, как правило, примитивен. Оружие тирана — «кляп, дыба, топор».

Подлец — изощрен. Как паразитирующий клещ постепенно внедряет свой кровососущий хоботок в живое тело паразитируемого, так подлец плавно втирается в доверие своей инфантильно-наивной жертвы. Оружие подлеца — маска благожелательности, яд лжи и кинжал иезуитства.

Тиран демонстративно, подчеркнуто, наглядно жесток по отношению к своим жертвам: чтобы другим неповадно было умничать, да и вообще — чтобы боялись.

Подлец же действует исключительно «во благо жертвы».

Нельзя сказать, что тиран лучше подлеца — и тот, и другой находятся «по ту сторону» позитивного участка шкалы ценностей. Зато можно смело сказать, что подлец хуже тирана.

В мире животных хищники, сами того не желая, способствуют сплочению своих потенциальных — парнокопытных, не-парнокопытных, не-копытных — жертв: те становятся в круг, в центре которого помещаются слабые, по периметру располагаются сильные, выражая тем или иным способом свою готовность дать отпор врагу — хищнику. Жертвы же паразитов умирают в одиночку: у животных нет средств коллективной борьбы с паразитами.

В мире людей тиран, опирающийся толькона грубую силу, обречен: порождаемая его жестокостью коллективная жажда возмездия ему раньше или позже, но обязательно оказывается сильнее индивидуального страха перед ним. Как сказал Сенека, «Multos timere debet quem multi timent» — «Многих должен бояться тот, кого многие боятся» [99, с. 16].

Подлецже, опирающийся своими протезами мудрости — хитростью, коварством и изворотливостью — на благочестивую глупость и инфантильную наивность своих жертв, как правило, недосягаем для мести своих жертв: он всегда старается для них, стремится сделать им «как лучше». Получается же у него всегда «как всегда».

Подлец — любому делу конец. Если только это «дело» делается не в его, подлеца, личных или корпоративных интересах.

И, тем не менее, в глазах своих инфантильно-наивных жертв подлец всегда неуязвим. Как ему это удается? Точно так же, как картежному шулеру удается подменить шестерку на туза: подлец ВСЕГДА ГОТОВ превратить уготованный для своих доверчивых жертв кукиш в указующий перст, направленный в сторону виновника всех их бед, являющегося — о, чудо! — по совместительству его, подлеца, врагом. несчастье, причиненное мной другому — мое счастье.

Это и есть подлость.

Ее проявления разнообразны. Суть же — одна и та же. Независимо от конкретной формы ее осуществления.

Если злорадство пассивно, созерцательно, умозрительно, то подлость активна, деятельна, энергична. Она преисполнена чувством хорошо исполненного долга, сознаниемсобственного достоинства и собственного же величия и великолепия.

Причинить вред другомусгоряча — безответственность.

Причинить вред другому, желая сделать ему как можно лучше — глупость.

Сделать несчастным другогодля пользы дела — цинизм.

Сделать несчастным другогодля своей собственной пользы — эгоизм.

Причинение несчастья другомуиз-за полного безразличия к его судьбе — жестокость.

Причинение несчастья другомудля того, чтобы насладиться его страданиями — садизм.

Подлость отличается и от жестокости, и от садизма. От жестокости — тем, что подлец испытывает счастье от причинения им самим несчастья другому; от садизма — тем, что садист наслаждается мучениями другого, а подлец наслаждается собой: тем, как ловко ему удалось осуществить задуманное, а именно — сделать другого несчастным.

Разных людей волнует и изумляет разное. Одного — как Иммануила Канта — звездное небо над ним и нравственный закон в нем самом. Другого — … да мало ли что может волновать и изумлять другого. На то мы и люди, чтобы каждому из нас быть не просто своеобразным, но неповторимым в своей уникальности и уникальным в своей неповторимости. Как сказал Генрих Гейне, «каждый человек — это целый мир, который вместе с ним рождается и умирает» [18, с. 224]. И пока человек как целый мир жив, ему суждено жить среди людей (это — норма, иное — отклонение) — других миров, столь же неповторимых и уникальных, как и он сам.

Как намжить вместе — таким разным и, тем не менее, связанным общей судьбой человечества как единой целостности?

Кем быть каждому по отношению ко всем и к каждому другому?

Казалось бы, на этот вопрос уже был дан ответ. Раз и навсегда: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» [34, с. 1019]. Окончательно и бесповоротно. Тем более что этот, содержащийся в Евангелии от Матфея, ясный, отчетливый и совершенно недвусмысленный ответ получил свое развитие и подтверждение в категорическом императиве Иммануила Канта: «Поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы» [44, с. 197]. Между евангельским мудрецом и кенигсбергским философом хронологически и содержательно вклинился один из лучших друзей Эразма Роттердамского — Хуан Луис Вивес, провозгласивший: «С людьми ты должен поступать так, как желаешь, чтобы поступал с тобой Христос» [67, с. 99].

Нетрудно заметить, что три разных и, по меньшей мере, незаурядных человека, принадлежавших к трем различным эпохам, сказали по сути дела одно и то же. Таким образом, круг поиска ответана поставленный вопрос (см. чуть выше) свелся в точкусовпадения авторитетнейших заключений. Как говорится, оставь сомненья, всяк, сюда входящий. Безальтернативно. Ничего другого не остается, кроме того, чтобы принять полученный ответ как команду, то есть, к неукоснительному и безоговорочному исполнению: «Цели ясны, задачи поставлены. Теперь — за работу, товарищи!» Казалось бы. Однако категоричность императива (приказа, команды, настоятельного требования, повеления) не гарантирует его универсальной действенности, а мнение признанных авторитетов не является достаточным доказательством абсолютной истинности самого мнения.

В поведении людей наблюдается абсолютная идентичность. Но — при одном обязательном условии: если все они — трупы. Живым же людям — до тех пор, пока они живы — свойственно сомневаться и колебаться, выбирать и принимать решения, в том числе — по отношению к поступающим в их адрес императивам (приказам, командам, настоятельным требованиям, повелениям).

Выбирать всегда есть из чего.

Даже, будучи связанным по рукам и ногам, попавший в плен к самураям японский ниндзя, дабы не подвергаться страшным пыткам, откусывал себе язык и умирал от болевого шока или от потери крови, сделав свой собственный выбор.

Безвыборных ситуаций не бывает.

Подлецами не рождаются: подлецами становятся. В результате собственного выбора.

Как сказал в одной из самых скандальных своих книг философ-изгой Александр Зиновьев, «умение делать подлость достигается не сразу, и чтобы стать выдающимся подлецом, надо иметь к этому способности, а также долго и упорно учиться» [38, с. 82].

Учиться есть у кого — у тех, кто однажды уже сделал свой выбор — в пользу подлости — и последовательно ему следовал на протяжении всей своей последующей жизни подлеца.

Рекомендацией евангельского Матфея и соответствующими ей вивесовским призывом и кантовским категорическим императивом предлагается — с определенной мерой настойчивости — лишь один из возможных вариантов принципа поведения человека по отношению к другим людям. Следовать же или не следовать именно этому варианту принципа поведения выбирает каждый человек для себя сам.

Число вариантов, из которых приходится выбирать, равно четырем. Не больше и не меньше. Число это не несет в себе никакой мистически-магической нагрузки: оно — лишь результат произведенного простейшего арифметического действия — умножения «два на два». Первое «два» — «либо делай, либо — не-делай» по отношению к другому. Второе «два» — «что хотел бы или что не-хотел бы», чтобы другой(человек ли — как у евангельского Матфея, Христос ли — как у Хуана Луиса Вивеса, кто угодно ли, кто подчинен законам природы — как у Иммануила Канта) делал тебе. Умножая первое «два» на второе — опять-таки, «два» — получаем «четыре», что и требовалось доказать.

Если принять за первоеиз четырех возможных сочетаний «делай — не-делай» с «хотел бы — не-хотел бы» кантовско-вивесовско-матфеевский (в дальнейшем — для краткости — кантовский) категорический императив, то остается выяснить содержание трех остальных сочетаний.

Вторым(если — хронологически, то, все-таки, следовало бы — первым, поскольку автор, раскрывший содержание этого варианта жил задолго не только до Иммануила Канта, Хуана Луиса Вивеса, но и до авторов Нового завета, в который входит Евангелие от Матфея) рассмотрим не-категорический (поскольку он не носит характера обязательного) не-императив (поскольку он не повелевает) Конфуция (Кун-цзы): «Я не желаю другим делать то, что я сам не хочу, чтобы они делали это мне» [50, с. 44].