Читаем Похоронный агент онлайн бесплатно

ПА-ДЕ-ДЕ

На главной сцене городского театра идёт генеральная репетиция предстоящего балета. Закулисный голос торжественно объявляет:

– Антре! Адажио! – и немного помолчав, как бы сомневаясь, добавляет:

– Сольный выход!

Из-за кулис не спеша выбегает на цыпочках лысоватый мужчина средних лет и средней приятной полноты, одетый в чёрное обтягивающее трико, чёрную майку и большие белые тапочки, напоминающие шлёпанцы в номерах отелей, только подвязанные к ступням белыми ленточками за щиколотки. Он добегает мелкими шажками до середины зала и становится во вторую позицию, расправляет плечи, накладывает ладони на свой выпирающий животик, пытаясь его уменьшить и приподнять, затем медленно и плавно разводит руки, поднимая их на уровень плеч, обнажая свои чёрные кучерявые подмышки, и слегка опускает пальцы кистей вниз. Благородно приподнимает подбородок, немного повернув его в сторону, и замирает в такой позе.

В глубине зала стоит большой концертный рояль, над клавишами которого занёс выжидательно кисти рук высокий, худощавый, небритый мужчина в основательно поношенном чёрном трико и чёрной футболке, а на его ногах также грязно белеют танцевальные тапочки, подвязанные ленточками. Рядом с роялем расположилась маленькая, неряшливо одетая пожилая женщина с растрёпанными седыми волосами. Она нервно листает какую-то книгу, лежащую на крышке игрового инструмента, разыскивая в ней необходимую страницу.

Постояв так с полминуты в тишине, балерун устало повернул голову назад, не меняя позиции, и спросил балетмейстершу у рояля:

– Ну так что мы будем танцевать?

– Как что? Па-де-де Себастьяна Баха.

– А это что такое? – непонимающе приподнимает одну бровь танцор.

– Как? Вы не знакомы Себастьяном Бахом? Позор! – с этими словами взлохмаченная балетмейстерша мелкими танцевальными шажками семенит к стоящему в центре зала балеруну и тычет ему в живот какую-то книжку в мягкой обложке.

– На! Смотри! Вы меня изумляете, Смирнов! До начала представления осталось три дня! Уже все билеты проданы! А вы даже и не читали Себастьяна Баха!

Балерун небрежно берёт книгу из рук балетмейстера и удивлённо рассматривает её обложку, на которой изображен портрет седого взлохмаченного человека под заглавием «Жизнь замечательных людей», и уважительно подняв глаза на старуху, говорит:

– Это Вы?

– Вы что, Смирнов, ничего не знаете из «Жизни замечательных людей»?

– Ну почему, – обиженным голосом отвечает тот, – читал кое-что.

– Ну, что Вы, к примеру, читали? – не отстаёт от него пытливая старуха.

– Ну-у-у, Чехова, например, – и балерун с трудом вспоминает где-то когда-то слышанное одно название, – «Три сестры».

– Ну что ж, танцуйте тогда па-де-де Чехова «Три сестры», – устало говорит ему балетмейстерша и, забрав свою книгу, возвращается к роялю.

– Как же мне танцевать? – непонимающе вскричал танцор ей в спину. – Сестры три, а я один! – и опять демонстративно занял выжидательную позицию.

– Ты не переживай, – ответил танцору вместо старухи пианист. – Начинай выступление, а я тебе подыграю по ходу.

Потом незаметно опустил руку, поднял стоящую у его стула начатую бутылку пива, сделал из неё два внушительных глотка, смачно отрыгнул скопившийся воздух, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и, воровато оглянувшись по сторонам, поставил обратно недопитый флакон у своих ног.

– Ага! Попался! – торжествующе закричал выбежавший из-за кулис директор театра и хореограф (по совместительству) в одежде капельмейстера. – Я за тобой с самой раздевалки слежу! Ты опять посмел пронести пиво на работу и употреблять его на балетной сцене! Необходимо искоренять эту недостойную музыканта алкогольную зависимость! Поэтому я объявляю антракт! Перерыв! Все свободны!

Пианист удручённо пожал плечами, встал из-за рояля, поднял недопитую бутылку пива и двинулся к выходу, крикнув на ходу танцору, продолжающему всё ещё стоять в центре зала во второй позиции:

– Ну что раскорячился, как Аполлон Бельведерский, пошли на обед!

Балерун опустил, наконец, руки и живот, облегчённо вздохнул и засеменил на цыпочках по сцене, как по битому кирпичу, торопясь за пианистом.

– Одну минуточку, – остановила его пытливая балетмейстерша. – Я что-то так и не увидела второго солиста. Где он? – строго спросила она.

За балеруна ответил ей пианист, задержавшись у кулис:

– Второй солист приболел, во втором действии выйду я вместо него и выполню необходимую по ходу балета поддержку, – объяснил он придирчивой старухе и, скромно потупившись, поставил свои ноги в третью позицию.

– Ладно. После обеда посмотрим, на что вы способны. Смотрите, не опаздывайте, в два часа продолжим репетицию, – строго предупредила их балетмейстерша и постучала дирижёрской палочкой по крышке концертного рояля.

Когда они вышли из здания театра, балерун продолжил возмущаться:

– Это же надо! «Три сестры» заставляет меня танцевать. Я ей что, шестиногий Серафим, что ли? Я в своих-то двух ногах постоянно путаюсь, а у этих сестёр их целых шесть! Совсем сдвинулась умом с реальных позиций старуха. Недаром она школьным библиотекарем всю жизнь проработала, дура!

Пианист попытался его поправить:

– Вообще-то Серафим был шестируким.

– Да? Да какая разница, всё равно дура, – и глянув на пианиста, остановился.

– Оба на! А мы с тобой вышли и даже не переоделись! Так и бежим по улице в трико и белых тапочках, как «жмурики». То-то я вижу, что прохожие на нас засматриваются. Даже подумал с надеждой, что мы уже знаменитыми в городе стали. Совсем довела нас эта старая стерва.

– А, херня, – успокоил его опытный пианист и продолжил движение. – Так легче в образ вживаться, говорят.

Когда они уселись за столик под уличным навесом ближайшего кафе и заказали по пиву с креветками, балерун сказал сокрушённо:

– Прямо не знаю, что и делать. До представления осталось три дня, а я до сих пор не понимаю, как и что танцевать.

– Да ты, главное, не ссы, – стал его успокаивать пианист. – Тебе надо будет меленько пробежаться несколько раз по сцене на цыпочках, не сутулясь, не втягивая голову в плечи, как испуганный сурок, и не вихляя бёдрами, как портовая шлюха. Больше загадочности. Вот посмотри, как надо. – И с этими словами пианист встал из-за столика, приподнялся на цыпочках вытянул голову и, повернув её в сторону, как гусак, мелко засеменил между столиков, удивляя сидящих посетителей. Затем попытался подпрыгнуть, чтобы сделать ногами «ножницы», или «антраша», но опрокинул нечаянно стул и вернулся на место.

– Понял? Прыжок, правда, у меня не совсем получился, «затейливое антраша», так сказать, но ничего, ты потренируйся, и у тебя получится. Будешь прыгать даже лучше Истоминой, я думаю, – и он с сомнением посмотрел на приятеля, сидящего с открытым ртом.

– «Онегина», надеюсь, ты читал? Там она «…быстрой ножкой ножку бьёт», – дополнительно пояснил пианист.

– Нет, не читал, – тараща глаза на него, как на учителя, ответил балерун.

– Печально. Ну ладно, как-нибудь продержишься, а во втором акте я тебя подхвачу и вынесу за кулисы.

– Как вынесешь? На спине что ли? Как отважный солдат раненого комиссара с поля боя? – и удручённо окинул свою располневшую талию.

– Ну что ты, нет, конечно. Не на спине. Это будет выглядеть не по балетному. На руках пронесу с поддержкой у своей груди. Как чёрного лебедя с красным клювом и в белых тапочках, – рассмеялся пианист.

– А ты осилишь? Я ведь тяжёленький, – справедливо засомневался танцор.

– Добегу как-нибудь до кулис. Главное, самому не упасть с тобой на руках, на глазах у зрителей, а то потом неприятностей не оберёшься.

Официантка принесла в высоких бокалах мутного пива и красных, дурно пахнущих креветок. То и другое было явно третьей свежести, но они принялись за еду.

– Знаешь, что я тебе скажу, – сказал пианист, отхлёбывая из кружки пиво, – мы с тобой сейчас похожи на этих вот креветок. Ещё красивые, а жрать уже невозможно. Но ничего, отыграем с божьей помощью, не впервой. Авось пронесёт.

А Смирнов слушал приятеля, и ему становилось только страшнее за предстоящее выступление и захотелось куда-нибудь убежать, спрятаться, укрыться от неумолимо приближающего позора.

«Осталось три дня! И я должен выписывать какие-то кренделя на театральной сцене на потеху полного зала! Ужас!».

Холодок страха пополз по его членам, и от этого он проснулся.

– Фу ты, чёрт! – облегчённо произнёс вслух Смирнов, открыв глаза и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в нереальности увиденных им только что событий. – Приснится же такое!

Он лежал один на большой кровати, в чёрных семейных трусах и белой майке, широко раскинув по сторонам руки. Одеяло сползло на пол, и он замерзал. Смирнов поискал глазами, чем бы укрыться, и обратил внимание на свои ноги, вытянутые по струнке, большие ступни которых выжидательно зафиксировали вторую позицию.

– О! Уже готов к выступлению. Что значит выучка! Не знаю как, не знаю что, а тело уже само приготовилось к балетному танцу. Похвально.

Дело в том, что Смирнова уволили со службы в силовых следящих структурах на прошлой неделе за неоднократное превышение должностных полномочий. И предложили занять на выбор одну из гражданских руководящих должностей: или на предприятии ракетных пусков, или в городском балетном театре, и он размышлял над этими предложениями уже четыре дня. Смирнова поторапливали с выбором, из отдела кадров неоднократно звонили, предупреждали, что осталось три дня, а потом вакантные места будут заняты другими в связи с массовыми сокращениями, но он никак не мог окончательно решиться, однако всё же больше склонялся к театру.

В детстве мама водила его в кружок балетных танцев, где Смирнов неплохо выполнял всевозможные па, постигал основы балетного искусства. Ему даже иногда надевали накрахмаленную пачку, чтобы он выходил танцевать за девочек, когда их не хватало. Но по мере взросления фигура у Смирнова всё больше приобретала формы, не совместимые с представлениями о балетном танцоре, и когда ступня его ноги выросла до сорок четвертого размера при тщедушным росте, балетную школу пришлось оставить.

Из этого детского обучения Смирнов запомнил одно: надо только чётко выполнять заученные па, и ты будешь на хорошем счету.

Однако после просмотренного им сейчас собственного зловещего сна Смирнов в корне изменил свою концепцию к бальным танцам и театральному руководству вообще.

– Нет, уж лучше плясать под чужую дудку в «Ракетном пуске». Поступила команда нажать на кнопку – нажал, и ракета пошла или не пошла. В любом случае ты не виноват. Целая куча народу её собирала, там и виноватый найдётся, если что. Это гораздо проще, чем выделывать разные похабные кренделя ногами на потеху публике в концертном зале, – говорил он сам себе, лежа на кровати разглядывая ноги с огромными ступнями, которые вяло меняли балетные позиции с первой по пятую и обратно, распространяя по спальне запах варёных креветок не первой свежести.

ЖЕНА АНТИКВАРА

Елизавета Петровна в очередной раз посмотрела на старинные массивные настенные часы, которые отбили почему-то девятнадцать раз, тяжело вздохнула, выключила свет в магазинчике под названием «Лавка старьёвщика», где она работала продавцом и директором по совместительству, вышла из помещения, закрыла входную дверь и усталой мужской походкой пошла домой.

Нет, она не так представляла себе жизнь антикваров. Когда Лиза была маленькой и училась в школе, то часто заходила с подружками в антикварный магазин, расположенный неподалёку от школы, чтобы поглазеть на шикарные шмотки и дорогие товары. Девочки восхищённо рассматривали всё это великолепие и мечтали хоть чуточку пожить в такой роскоши (по их мнению). Но меньше всего шансов даже приблизиться к богатой жизни антикваров было у Лизы.

Она была единственной дочерью у родителей, и они её по-своему любили, но были очень бедными и достойно содержать её не могли. Отец работал грузчиком в порту, а мать – то санитаркой, то прачкой в психоневрологическом диспансере. Зарабатывали они мало, при этом половину заработанных денег пропивали там же, на работе, или по вечерам дома, за ужином, который часто переходил в ссоры и, как следствие, в драку, вернее, избиение мужем жены.

Дело в том, что отец Лизы постоянно подозревал мать в частых беспорядочных половых связях с работниками больницы и вменяемыми пациентами. Соседка по квартире, бывшая работница диспансера на пенсии, постоянно доносила отцу Лизы о новых похождениях его благоверной, про которые она узнавала от своих подружек, работающих в диспансере санитарками и поэтому всегда всё про всех знающих. Змеючила она из мести за то, что мать Лизы обзывала соседку «жидовкой порхатой», а та, в свою очередь, обзывала мать блудливой татаркой, наверное, из зависти.

Мать у Лизы была щупленькая, маленького роста, невзрачной внешности, но несмотря на это похотливые мужики просто липли к ней, как мухи на мёд, из-за её весёлого и открытого характера, доброты и жалости к искателям половых внебрачных связей. Она объясняла подругам свою доступность страждущим её тела так:

– А что тут такого, от меня не убудет, а мужикам – облегчение и возвращение потерянного ощущения «самца». Особенно обессиленным умникам – «затюканным» светской жизнью пациентам нашего диспансера. Они поступают к нам из внешнего мира такие запуганные, беспомощные, что мне их всегда жалко, а те, которые получают от меня ласку, сразу же возвращаются к жизни, у них появляется уверенность в себе и чувство собственного достоинства. Ну поколачивает меня за этот блуд муженёк, ничего, бьёт – значит любит, как говорится. Да и пошёл он жопу. Как собака на сене, сам не гам и другому не дам.

У её мужа редко возникали плотские желания к своей супруге из-за почти ежедневных алкогольных излишеств, но от этого ревность у него к жене только возрастала, часто переходя в побои. Но в таких случаях неверная жена не ждала безропотно, когда муженёк её поколотит, а сама переходила в атаку и давала достойный отпор садисту, когда он бывал сильно пьян и не мог контролировать свои действия. В тех же случаях, когда гнев у мужа проявлялся до того, как он напьётся, она просто убегала из дома, чтобы не быть избитой. Но иногда ей всё же доставалось от мужа, несмотря на то, что она хорошо знала его непредсказуемость действий в процессе очередных разбирательств в измене, и тогда мать Лизы ходила на работу в чёрных очках и в платочке, повязанном, как у монашки. Но эта скромна экипировка только подзадоривала искателей плотских развлечений, и вид монашки в чёрных очках их возбуждал дополнительно, и они не разочаровывались в предвкушениях, получая долю бурной ласки от побитой супруги портового грузчика.

Все эти сцены родительской жизни с изменами, ревностью и побоями с грязными оскорблениями друг друга проходили на глазах у маленькой Лизы. Частый вид физического насилия отца над матерью приводил её в истерику, она остро переживала драки родителей и пыталась защитить того или иного – в зависимости от того, у кого текла кровь из нанесённой одним из супругов раны, кричала и плакала до тех пор, пока дерущееся не успокаивались. Но родители часто стали использовать маленькую дочку в качестве весомого аргумента, объясняющего их пьянство и беспутную жизнь: