Читаем Поющий колодец онлайн бесплатно

Открытый всем ветрам, начисто выметенный и вылизанный их дыханием гребень возносился к самому небу — словно и камни, и даже земля потянулись, приподнялись на цыпочки в тщетной попытке прикоснуться к недостижимому голубому своду. Отсюда взору открывались дальние горизонты, и даже ястребы, неустанно кружившие над речной долиной в поисках добычи, парили где-то внизу.

Но суть заключалась не в одной лишь высоте — над этой землей незримо витал дух древности, напоив воздух ароматом времени и ощущением родственной близости с шагавшим здесь человеком, будто этот грандиозный гребень обладал собственной личностью и мог поделиться ею с пришельцем. И ощущение этой личности пришлось человеку как раз впору, оно окутывало душу, как теплый плащ.

Но в то же самое время в глубине его памяти продолжало звучать поскрипывание кресла-качалки, в котором горбилась крохотная сморщенная старушка. Несмотря на возраст, энергия не покидала ее, хотя годы иссушили и согнули некогда стройный стан, превратив его обладательницу в крохотное изможденное существо, почти слившееся со своим креслом. Ноги старой дамы покачивались в воздухе, не доставая до пола, как у забравшегося в прадедушкину качалку ребенка — и тем не менее она ухитрялась не давать креслу остановить свое покачивание ни на секунду. "Черт побери, — удивлялся Томас Паркер, — как ей удается заставить кресло раскачиваться?"

Гребень кончился, дальше шли известняковые скалы. Отвесным обрывом вздымаясь над рекой, они сворачивали к востоку, огибали речную долину крепостным валом и ограждали гребень от ее глубин.

Обернувшись, Томас поглядел вдоль гребня, и примерно в миле позади увидел ажурные контуры ветряка, обратившего свои огромные крылья на восток, вслед человеку. Заходящее солнце превратило кружащиеся лопасти в серебряный вихрь.

Ветряк в своем движении побрякивает и громыхает, но сюда его тараторка не доносилась из-за сильного западного ветра, заглушавшего своим посвистом все остальные звуки. Ветер неустанно подталкивал человека в спину, мотал полами его незастегнутого пиджака и заставлял обшлага брюк трепетать с негромким лепетом.

И хотя слух Томаса был заполнен говором ветра, на дне его памяти по-прежнему поскрипывала кресло, раскачивающееся в комнате старого дома, где изящество прошлых времен неустанно ведет войну с бесцеремонным вторжением настоящего, где стоит камин из розового кирпича с выбеленными швами кладки, а на каминной полке — старинные статуэтки, оправленные в деревянные рамки пожелтевшие фотографии и приземистые вычурные часы, отбивающие каждую четверть часа; вдоль стен выстроилась кряжистая дубовая мебель, на полу — истоптанный ковер. Эркеры с широкими подоконниками задрапированы тяжелыми шторами, материал которых за многие годы выгорел до неузнаваемости. По стенам развешаны картины в массивных позолоченных рамах, но в комнате царит глубокий сумрак, и невозможно даже угадать, что же там изображено.

Работница на все руки — компаньонка, служанка, ключница, сиделка и кухарка — внесла поднос с чаем и двумя блюдами; на одном высилась горка бутербродов с маслом, а на втором были разложены небольшие пирожки. Поставив поднос на столик перед качалкой, служанка удалилась обратно в сумрак таинственных глубин древнего дома.

— Томас, — надтреснутым голосом сказала старая дама, — будь любезен, налей. Мне два кусочка, сливок не надо.

Он неуклюже встал со своего набитого конским волосом стула и впервые в жизни принялся неуклюже разливать чай по чашкам. Ему казалось, что следует проделать это грациозно, с изяществом и этаким шармом галантности — но чего нет, того нет. Он пришел из иного мира, и не имеет ничего общего ни с этим домом, ни со старой дамой.

Его сюда вызвали, и притом весьма категорически, коротенькой запиской на похрустывающем листке, от которого веяло слабым ароматом лаванды. Почерк оказался куда более уверенным, чем можно было предполагать — каждая буква полна изящества и достоинства, привитых старой школой каллиграфии.

"Жду тебя, — значилось в записке, — 17-го после полудня. Необходимо кое-что обсудить".

В ответ на этот долетевший с расстояния в семьсот миль призыв прошлого Томас погнал свой громыхающий, потрепанный и облупившийся фургончик сквозь полыхающие осенним пожаром красок холмы Старой Англии.

Ветер цеплялся за одежду и подталкивал в спину, крылья ветряка кружились вихрем, а внизу, над рекой, виднелся маленький, темный силуэт парящего ястреба. "И снова осень, — подумалось Томасу, — как и тогда. И снова уменьшенные перспективой деревья в речной долине — только это иная река и другие деревья".

На самом гребне не выросло ни единого деревца — если, конечно, не считать небольших садиков вокруг прежних усадеб. Самих усадеб уже нет — дома или сгорели, или рухнули под напором ветра и прошедших лет. Наверно, давным-давно здесь шумел лес, но если он и был, то больше века назад пал под ударами топора, чтобы уступить место пашне. Поля сохранились, но уже десятки лет не знают плуга.

Стоя у края гребня, Томас глядел назад, на пройденный за сегодня путь. Он прошагал многие мили, чтобы исследовать и поближе узнать гребень — хотя и не понимал, зачем; все это время его будто гнала какая-то нужда, до нынешнего момента даже не осознаваемая.

Его предки жили на этой земле, измеряли своими шагами каждый ее фут, находили здесь стол и кров, завещали ее своим потомкам и знали ее так, как не дано познать за несколько коротких дней. Знали — и все-таки покинули, гонимые некой неведомой напастью. Вот это как раз и странно, что-то здесь явно не так. Сведения на сей счет, достигшие ушей Томаса, чрезмерного доверия не внушали; да нечего тут опасаться, наоборот — этот край располагает к себе, он привлекает и близостью к небесам, чистотой и свежестью ветра, и ощущением родства с землей, с камнями, с воздухом, с грозой… да, пожалуй, с самим небом.

Здесь остались следы его предков — последних, кто ходил по этой земле до него. Многие миллионы лет по этому гребню бродили неведомые, а то и невообразимые твари. Этот край не менялся чуть ли не с времен сотворения мира; он стоял, как часовой — оплотом постоянства посреди вечно меняющейся земли. Его не вздыбили перипетии горообразования, не утюжили ледники, не заливали континентальные моря — многие миллионы лет стоял он сам по себе, не меняясь ни на йоту, и лишь неизбежное выветривание едва уловимо коснулось его облика мягкой кистью.

Томас сидел в пришедшей из прошлого комнате, а напротив покачивалась в своем скрипучем кресле старая дама. Даже прихлебывая чай и деликатно покусывая миниатюрный бутерброд с маслом, она не останавливала своего покачивания ни на миг.

— Томас, — старческим надтреснутым голосом сказала старушка, — у меня есть для тебя работа. Ты обязан ее сделать, только тебе это по плечу. Результат чрезвычайно важен для меня.

Подумать только, чрезвычайно важен — и не для кого-нибудь, а именно для нее! И при том совершенно все равно, будет ли этот результат важен или неважен еще хоть для одного человека. Ей важно, а на остальное плевать.

Решительный настрой старой дамы в качалке оказался настолько забавным, что затмил собой старомодную неуместность этой комнаты, этого дома и этой женщины.

— Да, тетушка? Какая работа? Если я с ней справлюсь…

— Справишься, — отрубила она. — Нечего разыгрывать умника. Это вполне тебе по силам — я хочу, чтобы ты написал историю нашей семьи, точнее, нашей ветви генеалогического древа Паркеров. Паркеров в мире много, но меня интересуют лишь прямые предки. На побочные линии внимания не обращай.

— Н-но, тетушка, — запинаясь от удивления, возразил он, — на это могут уйти многие годы.

— Твои занятия будут оплачены. Раз уж ты пишешь книги на другие темы — почему бы не написать историю нашей семьи? Только-только вышла в свет книга о палеонтологии, над которой ты корпел не меньше трех лет. А до того были книги по археологии — о доисторических египтянах, о караванных путях древнего мира. Ты написал даже книгу о древнем фольклоре и суевериях, и если хочешь знать, так более глупой книжонки я в жизни не читывала. Ты с оттенком пренебрежения называешь свои труды научно-популярными, но тратишь на них уйму времени и сил — беседуешь с множеством людей, роешься в пыльных архивах. Мог бы постараться и ради меня.

— Но такую книгу никто не издаст, это никому не интересно.

— Мне интересно, — резко проскрипела она. — К тому же, речь об издании и не шла. Мне просто хочется знать, Томас, откуда мы вышли, что мы за люди — словом, кто мы такие. Твою работу я оплачу, я настаиваю на этом условии. Я тебе заплачу… — И она назвала сумму, от которой Томас едва не охнул. Такие деньги ему и не снились. — И плюс накладные расходы. Ты обязан тщательно подсчитывать все свои затраты.

— Но, тетушка, это можно сделать куда дешевле, — вкрадчиво возразил он: ясное дело, старушка выжила из ума, и перечить не стоит, — например, нанять специалистов по генеалогии. Выяснение семейных историй — их хлеб.

— Я их нанимала, — фыркнула дама, — и предоставлю результаты их изысканий в твое распоряжение. Это облегчит твою задачу.

— Но раз ты уже…

— Их изыскания внушают мне подозрения. Там не все чисто — то есть, мне так кажется. Они очень стараются угодить, отрабатывая свою плату, и польстить заказчику. Стремятся подсластить пилюлю, Томас. Взять хотя бы поместье в Шропшире, о котором они толкуют — что-то я сомневаюсь в его существовании, очень уж это слащавое начало. Я хочу знать, имелось ли таковое на самом деле. Далее, в Лондоне жил купец — говорят, занимался скобяными изделиями; мне этого мало, хочу знать о нем больше. Даже сведения, собранные здесь, в Новой Англии, кажутся не очень ясными. И еще одно, Томас: не упомянут ни один конокрад, ни один висельник. Если таковые имелись, я хочу о них знать.

— Но зачем, тетушка? К чему столько хлопот? Если эта книга и будет написана, ее никогда не издадут. О ней будем знать лишь ты да я. Я отдам тебе рукопись, и этим все закончится.

— Томас, — сказала она, — я старая слабоумная маразматичка, и в запасе у меня лишь несколько лет слабоумия и маразма. Не заставляй меня прибегать к мольбам.

— Меня не надо умолять — мои руки, моя голова и моя пишущая машинка работают на того, кто платит. Просто мне непонятно, к чему это.

— Тебе незачем понимать. Я своевольничала всю жизнь — уж позволь и напоследок чудить по-своему.

И наконец теперь дело доведено до конца. Долгий ряд Паркеров привел Томаса на этот высокий, продуваемый всеми ветрами хребет с громыхающим ветряком и рощицами вокруг заброшенных усадеб, с давным-давно гуляющими под паром полями и чистым родничком, рядом с которым так уютно приткнулся фургончик.

Остановившись у скал, Томас поглядел вниз, на каменную осыпь на склоне, кое-где перемежавшуюся небольшими рощицами белостовольных берез. Некоторые валуны осыпи были размером с добрый амбар.

Странное дело — если не считать садов на месте жилья, никакие деревья, кроме берез, здесь не растут; да и осыпь — единственная на весь гребень. Если бы ледники заходили сюда, появление валунов можно было бы списать на их счет, но дело в том, что во время Ледникового периода прошедшие весь Средний Запад грозные ледовые поля останавливали свое продвижение севернее здешних мест. По каким-то неведомым доселе причинам льды щадили этот край, на много миль окрест сделавшийся оазисом покоя; они огибали его с двух сторон и снова смыкались на юге.

"Должно быть, — решил Томас, — раньше там был выход скальной породы, ныне превращенной выветриванием в каменную осыпь".

И стал спускаться по склону в сторону поросшей березами осыпи — просто так, без всякой цели.

Вблизи валуны выглядели ничуть не менее внушительно, чем с вершины гребня. Среди полудюжины крупных камней было разбросано множество мелких осколков — видно, отколовшихся под действием морозов и вешних вод, не без помощи жарких лучей солнца.

"Грандиозная площадка для игр, — улыбнулся Томас, пробираясь среди валунов, перескакивая трещины и осторожно преодолевая разделяющие их промежутки. — Детская фантазия сразу же нарисует здесь замки, крепости, горы…"

Веками среди камней накапливались принесенная ветром пыль и опавшая листва, образуя почву, в которой пустили корни многочисленные растения, в том числе и стоявшие в полном цвету астры и золотарник.

Посреди осыпи виднелось подобие пещеры: два больших валуна смыкались своими верхушками в восьми футах от земли, образуя нечто вроде наклонных сводов тоннеля футов двенадцати длиной и шести футов шириной. Посреди тоннеля высилась груда камешков. Должно быть, какой-то ребенок много лет назад собрал и спрятал их здесь в качестве воображаемого сокровища.

Подойдя туда, Томас наклонился и зачерпнул горсть камешков, но едва коснувшись их понял, что камни-то непростые. На ощупь они казались скользкими, будто отполированные, и чуточку маслянистыми.

С год или чуть поболее назад в каком-то музее на Западе — кажется, в Колорадо, а может, и нет — ему впервые довелось увидеть и подержать в руках подобные камешки.

— Гастролиты, — пояснил бородатый хранитель, — зобные камни. Мы полагаем, что они содержались в желудках травоядных динозавров — но не исключено, что всех динозавров вообще. Точно неизвестно.

— Вроде тех, что находят в зобу у кур?

— Вот именно. Куры склевывают мелкие камушки, песок и кусочки ракушек, чтобы те помогли им в пищеварении, ведь куры глотают корм, не разжевывая. Камушки в зобу берут роль зубов на себя. Есть вероятность, можно сказать, весьма высокая вероятность, что динозавры поступали подобным же образом, проглатывая для пережевывания пищи камни. Эти камни они носили в себе всю жизнь, тем самым шлифуя их, и после смерти…

— Но откуда жир? Маслянистое ощущение?

— Неизвестно, — покачал головой хранитель. — Может, это жир динозавров, впитанный камнями за годы пребывания в желудке?

— А никто не пытался его извлечь, чтобы выяснить, не жир ли это на самом деле?

— По-моему, нет, — ответил тогда хранитель.

И вот теперь, здесь, в этом тоннеле — или как его там — груда зобных камешков.

Присев на корточки, Томас отобрал с полдюжины камешков покрупнее, размером с мелкое куриное яйцо, чувствуя, как в душу исподволь закрадывается древний атавистический страх, уходящий корнями в столь глубокое прошлое, что давно должен и вовсе позабыться.

Много миллионов лет назад — быть может, целых сто миллионов — сюда приполз умирать то ли больной, то ли раненный динозавр. С той поры плоть его исчезла, кости обратились во прах, и лишь груда камешков, таившихся во чреве доисторического чудовища, отметила место его последнего упокоения.

Сжимая камни в ладони, Томас присел на корточки и попытался мысленно воссоздать разыгравшуюся когда-то драму. Здесь, на этом самом месте, дрожащий зверь свернулся клубком, стремясь забиться от опасности как можно глубже в эту каменную нору, подвывая от боли, захлебываясь от слабости собственным дыханием. Здесь он и умер. А потом пришли мелкие млекопитающие, чтобы суетливо насытить свой голод плотью погибшего исполина…