Читаем Поиск онлайн бесплатно

Из следственного изолятора капитану Петрову передали, что с ним просит встречи Фролов, дело в отношении которого было закончено расследованием несколько дней назад. По словам дежурного, заключенный хочет сообщить «своему следователю» сведения, которые заинтересуют органы государственной безопасности.

Направляясь в изолятор и строя предложения о содержании предстоящего разговора, Петров думал, что Фролов или станет кое-что оспаривать, или будет просить «походатайствовать» перед судом о более мягкой мере наказания. Хотя, вспоминая его довольно искреннее поведение на допросах, Петров допускал, что речь может идти и о чем-то другом, пока не ясном…

Кратко поздоровавшись, Фролов присел к столу, достал объемистое обвинительное заключение, тщательно расправил его, потом закурил, взглянул на следователя.

— Вы вызвали меня, Фролов, чтобы сделать какое-то заявление?

Тот вскинул глаза с явным удивлением:

— Заявление? Разве я похож на человека, который делает заявления? До сих пор я был человеком, на кого делали заявления, — он поднял правую руку с растопыренными пальцами. — Причем ни много ни мало — в трех томах.

— Если я вызван для того, чтобы узнать этот факт как новость, то вы ошиблись: каждый из этих трех томов подшит мною, — сухо сказал Петров и закурил сигарету, решив теперь предоставить инициативу в разговоре собеседнику. Но, увидев, что на лице у того нет и тени насмешки, примирительно произнес: — Не начать ли нам разговор о главном?

— Вот для меня главное, — Фролов потряс пухлой пачкой отпечатанных на машинке листов. — Мешок набит под самую завязку. Вами набит…

Он помолчал, а потом совсем неожиданно добавил:

— А ведь все правда, ни синь пороха не прибавлено. И то вспомнили, что я и сам забыл. Вырезку приклеил из газеты, как я девчонку из-подо льда тащил… — голос дрогнул, но потом окреп снова. — Но я хочу поговорить не об этом.

Фролов задумался, видимо, размышляя, с чего начать, перевел дух, и как выстрелил в упор:

— Вы слышали такую фамилию — Шевылев?

Петров бросил короткое «нет» и, зная манеру Фролова разговаривать, приготовился слушать, не перебивая.

— Я так и думал, — Фролов глубоко затянулся папиросой, полузакрыв глаза, словно переносясь в прошлое. — Тогда этот сюжетик вам не повредит. В 1942 году в конце августа восточный батальон «Волга», где я, как вам известно, занимал должность начальника штаба, стоял в деревне Варанино. Недалеко, всего в нескольких километрах, в Митюрине… я хорошо помню названия, потому что сам из той местности… стоял штаб 41-го армейского корпуса, которым командовал генерал Фрезнер. В один из дней я был вызван к нему и получил приказ выделить проводника в направлении деревни Тупилино для разведки. Генерал выслал туда конный полувзвод из своей личной охраны…

— И с вами говорил об этом сам командир корпуса?

— Да. Он вскоре должен был ехать в штаб девятой армии, в Вязьму, и для него безопасность движения на этой дороге значила не меньше, чем положение на фронте. Я вызвался сам быть проводником…

— Почему?

— Тупилино — моя родина, и я хотел побывать там, может быть, в последний раз. Итак, рано утром мы выступили. Долго ехали лесом…

Поднималось солнце. Во всей красе вставало раннее августовское утро. Одно из тех, когда скорее угадывается, чем ощущается неизбежное угасание лета. Нет, пока все так же тепло, все так же зелены придорожные березы, все так же неугомонно гудят труженики-шмели, прокладывая меж густых кустов известные только им маршруты, торопясь собрать последние дары медвяно пахнущего многоцветья. Но уже нарушают изумрудную мозаику леса рубином вспыхнувшие клены, янтарно зардевшиеся купы орешника, да седым волосом поблескивают на солнце зацепившиеся за высокие травяные стебли нити первых паутинок.

Солдатам кавалерийского полувзвода, рысью выбиравшегося из тесно сжавших дорогу зарослей, было не до этих красот. Кончилось частостволье, показались просветы между деревьев. Вот копыта коней дробно простучали по бревенчатому настилу моста. Взору всадников предстала открытая равнина с виднеющимся невдалеке изломом деревенской улицы, резкие очертания которой терялись в густой синеве бора, вплотную прильнувшего к тупилинским домикам.

Конники облегченно перевели дух: шутка сказать, пятнадцать километров отмахали в этой глухомани и не встретили партизан. Удача, которой трудно поверить!

Фельдфебель Шевылев громко скомандовал:

— Подтянись! По два! Марш, марш!

Деревушка казалась мертвой: ни дымков над избами, ни стука калиток, ни лая собак. Промчались сразу же на другой конец. Остановились на пригорке. Шевылев уже было дал приказ спешиться, как вдруг заметил: вдали мелькнуло что-то темное, бежавшее к чаще.

— За мной! — фельдфебель направил коня по нескошенной траве в сторону чащи.

Всадники пришпорили лошадей. Фролов трусил сзади на своей кобыленке. Ему было видно, как Шевылев на быстроходном скакуне отрезал человеку (а в том, что это был человек, можно было теперь убедиться безошибочно) путь к лесу и остановился, дожидаясь его приближения.

Когда Фролов подъехал к опушке, уже начался допрос задержанного. Солдаты спешились. Лошади их были привязаны к деревьям, возле них находился ординарец Шевылева, с нагловатой усмешкой наблюдавший за происходившим. Фролову бросилось в глаза его внешнее сходство с фельдфебелем.

Перед солдатами стоял, тяжело дыша, парнишка лет восемнадцати. Даже черные круги под глазами и впалые щеки не делали его старше. Левая рука, раненая, безжизненно свисала вдоль тела, правой он прижимал к груди большую ковригу хлеба, видимо, только что полученную в деревне. Исхудалые кисти, тонкие бледные пальцы, впившиеся в ржаную корку, общий изможденный вид явно говорили, что человек ослаб до крайности… Вывороченные наружу карманы свидетельствовали об уже произведенном обыске.

Шевылев вышагивал по поляне возле пойманного. А тот, не поворачивая головы даже тогда, когда фельдфебель, размахивавший плетью, оказывался сзади него, грустно смотрел перед собой. Солдаты, стараясь не встречаться взглядом с его глазами, останавливали взор на не по росту больших галифе, обмотках да потрепанной гимнастерке.

— Ты партизан! — Ж-жик! Упала срубленная плетью чашечка цветка. — Или разведчик! Без документов. И сейчас будешь поцелован птичкой из этого ствола. Но у тебя есть шанс… — Шевылев остановился и ткнул рукояткой плети в грудь задержанного, — …сохранить жизнь. Если ты покажешь, где партизанский лагерь.

— Я не партизан, — произнес задержанный, и, по-видимому, это было правдой.

— Хорошо, этого ты можешь и не знать, — согласился фельдфебель. Он протянул руку, пощупал еще тепловатую ковригу. — Но кто тебе дал хлеб — это ты знаешь.

Парень молчал, еще сильнее прижав дорогой дар.

— Я нарушу свой принцип: пощажу партизана, — протянул Шевылев, любуясь своим великодушием, — если ты покажешь хотя бы дом.

— Солдат, что тебе я? — голос юноши звучал едва слышно. — Этот хлеб нужен еще троим… Они ранены…

— Наконец ты заговорил как следует! Веди к ним! Мы их накормим!

Парнишка отрицательно качнул головой. Шевылев еще раз внимательно взглянул на задержанного, подошел к своей лошади, достал из притороченной к седлу сумки флягу со «шнапсом», сделал несколько больших судорожных глотков. Потом снова встал против парня.

— Тебе придется обойтись без отпевания, перед Богом я за тебя сам отвечу.

— Могут услышать партизаны. Заберем его лучше в штаб, там допросят, — вмешался Фролов, стоявший в стороне.

— Знаешь что, обер? Не суй-ка нос в чужую компетенцию, — отрезал каратель и нажал на спусковой крючок.

Но автомат не сработал. Пока Шевылев разбирался, в чем дело, юноша обвел глазами солдат, выбрал самого пожилого из них, с седыми усами, увидев на его лице явное сострадание:

— Отец, что же ты смотришь?..

За спиной Шевылева раздался ропот. Но тут ординарец услужливо подал фельдфебелю свое оружие. С трех шагов, почти в упор, длинная очередь веером ударила в паренька.

Он упал навзничь. Боль и грусть так и остались в его широко раскрытых мальчишеских глазах, подсвеченных яркой голубизной чистого неба. А белые, бескровные губы прижались к ржаной мякоти крепко обнятого рукой хлеба.

Стараясь не глядеть на убитого, солдаты молча пошли к лошадям…

На обратном пути кавалеристов обстреляли партизаны. Был убит ординарец Шевылева, двое солдат получили ранения. Фролов проехал в Варанино, не заезжая в штаб. Так он договорился с фельдфебелем…

…— Вы встречали его еще? — спросил Петров.

— Один раз. В мае сорок пятого, в Чехословакии. Во время боев за пражский аэродром нас сломили. Побежали кто куда. Я спрятался под бетонную эстакаду. Смотрю, знакомое лицо, однако — пиджак, штатские брюки… «Шевылев!» — «Тиш-ш-ш… Шевылев убит. Охоты нету держать отчет по своей биографии». Выскочил вьюном… Приметы? Особых не было. Вот только разве в нос он говорил, гнусавил немного. Конников? Да я их и видел только один раз. Фамилий не знал, а имена время поразвеяло…

Сразу же по возвращении в управление Петров доложил о разговоре с Фроловым полковнику. Тот пригласил на краткое совещание сотрудников, чья деятельность связана с решением подобных вопросов.

— Это весьма важное сообщение, — кратко резюмировал начальник обмен мнениями. — Проверку заявления Фролова поручим нашему работнику в районе товарищу Краснову. Если факты подтвердятся, он же будет вести и розыск Шевылева. Расследовать дело придется, видимо, вам, товарищ Петров.

Спустя несколько дней стало известно, что факт расстрела советского военнослужащего в августе 1942 года возле деревни Тупилино, на самой границе Калининской и Смоленской областей, подтвердился. Были выявлены и другие злодеяния Шевылева — бывшего фельдфебеля германской армии. Розыск начался.

Начался розыск! А это значит, что на необъятном пространстве великой страны — от маленьких городков на западе до суровых Курильских островов, от побережья северных морей до барханов южных пустынь — начата громадная работа: среди 220 миллионов людей в кратчайший срок следовало найти одного человека, о котором известно только то, что он не моложе сорока пяти лет, среднего роста, черноволосый, когда-то носил фамилию Шевылев, и что он — палач и убийца, оставивший на нашей земле обильные кровавые следы…

…Тормоз или газ? Газ! Двигатель заревел! Машина со всего хода, не послушавшись руля, соскользнула с гребня высокой глинистой колеи и с шумом плюхнулась в наполненную водой яму, подняв фонтаны брызг. Мотор недружелюбно фыркнул и заглох. Стало тихо. О недавнем движении напоминали лишь свет слепо уставившихся в землю фар да журчание стекавшей с машины воды. Вот тебе и экономия времени, и кратчайшая дорога! «Федька на Пасху на лошади проехал, а уж ты как по воздуху пролетишь, если только в Гнилушке не застрянешь», — вспомнил Сергей слова женщины, порекомендовавшей ему дорогу, и засмеялся.

По тому, как глубоко села машина в грязь, понял: придется повозиться. А когда бесплодно потратил целый час на попытку выбраться, к первому выводу прибавился и другой — о вынужденном ночлеге. Конечно, можно было вернуться в деревню, но мысль о двенадцати километрах в темную майскую ночь по такой дороге при начавшемся дожде заставила передернуть плечами.

Неудачливый шофер уже было задремал на заднем сиденье, когда послышались шаги и хорошо знакомый голос:

— Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!

Дверца открылась, в луче фонарика — лицо Николая Краснова.

— Бивуак ты разбил в неподходящем месте, — засмеялся тот, протягивая крепкую руку.

— Как попал сюда? — искренне удивился Петров.

— Никакого чуда: звонил из соседнего сельсовета, сказали, что ты из деревни поехал в город через Гнилушку. Я за тобой — до деревни на лошади, оттуда пешком. В полной уверенности, что догоню тебя.

Они еще долго разговаривали. Потом Петров поинтересовался, как идет дело с розыском Шевылева.

— Далеки мы пока от него, — посерьезнев, ответил Краснов.

— А что говорят солдаты из его команды? Когда они с ним расстались?

— Не знаю. Я еще никого из них не нашел.

— Друг мой, а ведь… — Сергей посчитал на пальцах, — пять месяцев позади. Если ты так будешь искать Шевылева, то на одном этом деле до пенсии послужишь.

Это замечание, хотя и высказанное в шутливом тоне, задело Краснова.

— С чего я начал? — после небольшой паузы произнес Николай. — Фролов рассказал правду, но не всю. Ведь Шевылев с конниками не поехал после расстрела в свой штаб, а вернулся в Тупилино и стал доискиваться у согнанного к церкви населения, кто дал хлеб. По его приказу плетьми избили трех стариков, хотел он спалить всю деревню, но этому воспрепятствовал Фролов…

— Так вот почему он не упомянул об этом! Фролов, видать, не хотел, чтобы подумали, что он рассказал все это с единственной целью — иметь еще одно смягчающее обстоятельство…

— Возможно. Сразу после отъезда карателей люди пошли в лес искать раненых…

— Откуда о них стало известно?

— Да от Лукерьи.

— От кого?

— Когда тот боец пришел в деревню, он попал в дом к Лукерье. Ей тогда за сорок уже было. У нее он попросил хлеба для себя и троих раненых товарищей, рассказал, что они живут в шалаше в лесу, недалеко от деревни. Просил связать их с партизанами. Она дала ему хлеб, а вскоре и нагрянул Шевылев… Так вот, после отъезда карателей (их напугали выстрелы в бору) все — и старики, и дети — побежали в лес, нашли тело паренька, а недалеко — всего метрах в пятидесяти — и шалаш. Раненых принесли в деревню и после недолгого совещания поместили у Лукерьи в доме, на чердаке. Вся деревня выхаживала их, оберегала. И ведь какая выдержка — команда Шевылева неделю стояла в деревне и не знала об этих красноармейцах.

— Разве Шевылев еще раз был в Тупилине?

— Да, месяцем позже. И коней его солдаты ставили во дворе той самой Лукерьи.

— Неужели жители не запомнили ни одной фамилии?

— Солдаты разбили палатки на околице, с населением почти не общались…

Краснов бросил сигарету, прислушался к усилившемуся дождю, предложил:

— Давай запруды сделаем на дороге, отведем воду в сторону, а то в нашу яму натечет столько, что завтра и не выберемся.

Через полчаса они забрались в машину.

— Каким я представляю себе дальнейший розыск? — продолжил начатый разговор Николай. — Надо искать и Шевылева, и его солдат — очевидцев, а то и участников преступлений. «Команда Фрезнера» — вот начало и конец розыска. Начало нам известно…

Краснов говорил, а перед Петровым, как живая, вставала эта картина прошлого…