Читаем Поэт онлайн бесплатно

Валентин Петрович Катаев

Поэт

Киноповесть

Концертный зал консерватории в одном из больших

южных городов на Черном море. 1918 - 1919 годы.

Эстрада обставлена с претензией, в виде некоего

салона. Кресла, кушетка, диван, рояль. Посредине 

небольшой бамбуковый столик, покрытый бархатной

скатертью, лампа. В "салоне" в напряженно небрежных

позах разместились провинциальные поэты. На столике

декоративно брошена большая афиша: "Вечер поэтов". В

числе поэтов Тарасов, рядом с ним Орловский,

Арчибальд Гуральник, студент в обдрипанных штанах и

многие другие. За роялем пианист, который

аккомпанирует выступающей поэтессе. Поэтесса стоит у

рампы и жеманно читает свои стихи.

Это мелодекламация. Публики в зале довольно

много.

П о э т е с с а.

Мне снился сон, что я маркиза

И что виконт в меня влюблен.

Мои малейшие капризы

Всегда готов исполнить он.

Он о любви твердит послушно

В камзоле, в белом парике,

А я внимаю равнодушно

И думаю... о пастушке.

Ах, почему я не пастушка,

Ах, почему мы не вдвоем...

И горько вздрагивает мушка

Над маленьким пунцовым ртом.

Публика аплодирует. Поэтесса и аккомпаниатор

жеманно раскланиваются. Поэтесса идет на свое место и

томно, с плохо скрытым торжеством, опускается на

козетку. На эстраду выходит Аметистов - устроитель

вечера, он же конферансье. Чрезвычайно развязен.

А м е т и с т о в. Сейчас выступит поэт Арчибальд Гуральник!

Слабые аплодисменты. С кресла встает Арчибальд

Гуральник и идет к рампе. Это довольно известный в

городе провизор, владелец небольшой аптеки - Арон

Гуральник. Арчибальд - это его псевдоним. На нем

зловещий фрак. Кривое пенсне на черной ленте,

заложенной за ухо, еле держится на потном, деревянном

носу. У Арчибальда Гуральника вид высокомерный и

несколько безумный. Говорит он с завыванием и

необыкновенно назидательно.

Г у р а л ь н и к. Я вам сейчас прочту небольшое стихотворение из цикла "Глаза сатаны" под названьем "Бокал с ядом". (Откашливается.)

Т а р а с о в (наклоняясь к Орловскому). Ну, мы сейчас хлебнем горя.

О р л о в с к и й. Когда провизор пишет стихи, это кошмар.

Г у р а л ь н и к.

Я не мудрец, не гений, не философ,

Не Спенсер я, не Гегель, не Сократ.

Не занимаюсь я решением вопросов

И потому мудрее их стократ.

Среди поэтов оживление, кто-то тихонько

хихикает.

(Строго оглянувшись.)

В моей руке бокал цианистого кали,

И прямо надо мной - божественная твердь.

Хотя я страшный яд держу в моем бокале,

Я никогда не славословлю смерть.

Я славословлю жизнь! Я славословлю женщин!

Пьянящий поцелуй вакханки молодой...

В публике, в первом ряду, сидят жена Гуральника

и взрослая дочь. Они очень переживают выступление

главы семьи.

М а д а м  Г у р а л ь н и к. Арон, ты торопишься, как на пожар. Не так быстро.

Д о ч ь. Папа, не волнуйся.

Г у р а л ь н и к (делает великолепный жест ладонью вниз). Не беспокойтесь!

...Пьянящий поцелуй вакханки молодой...

В этот миг на улице раздается несколько

винтовочных выстрелов. Небольшой фрагмент уличного

боя. Шальная пуля разбивает верхнее стекло высокого

консерваторского окна. Падают треугольные осколки.

Штукатурка сыплется с карниза на фрак Гуральника. В

публике тревога. Но Гуральник величественно опускает

руку ладонью вниз и водворяет спокойствие.

Не беспокойтесь. Это стреляют на Малой Арнаутской. (Продолжает декламировать.)

...Пьянящий поцелуй вакханки молодой...

В зале и на эстраде хихикают. Гуральник строго

смотрит на публику через пенсне. Внутри кассы

Аметистов и кассирша в каракулевом саке. Кассирша

укладывает деньги в переносную несгораемую

кассу-шкатулку.

А м е т и с т о в. Сколько в кассе?

К а с с и р ш а. Триста восемьдесят миллионов пятьсот девяносто шесть тысяч с копейками.

А м е т и с т о в (потирая руки). Фантастика. В городе переворот, а публика идет. Никуда не идет, а к нам идет!

К а с с и р ш а. Поэзия. (Презрительно пожимает плечами.)

А м е т и с т о в. Дай бог ей здоровья. Запирайте кассу.

Возле запертой двери в зал. Аметистов подходит к

двери и приоткрывает ее. Смотрит в зал. Видит: на

эстраде студент в обдрипанных штанах.

С т у д е н т (декламирует нараспев в духе Северянина):

Я с гривуазной куртизанкой на фешенебельной

машине

Люблю лететь по Ришельевской пить кюрасо на

Ланжерон...

А м е т и с т о в (с отвращением, закрывая дверь). А рубленые котлеты ты не любишь? Тьфу! Голодранец.

Аметистов идет по коридору.

Эстрада. Выступает Орловский.

О р л о в с к и й.

Еще пожар на гребнях крыш

Бушует при народных кликах,

Еще безумствует Париж

И носит головы на пиках,

А уж, подняв лицо от карт,

В окно своей мансарды тесной

На толпы смотрит Бонапарт

Поручик, миру не известный.

С улыбкой жесткой на лице

Он, силой внутреннего взора,

Проводит отблеск термидора

На императорском венце.

Публика холодно похлопывает. Орловский с

презрительной улыбкой идет на свое место и садится

рядом с Тарасовым.

На улице два выстрела.

О р л о в с к и й (Тарасову). Ну? Стоит им читать? Что они понимают в настоящих стихах?

Т а р а с о в. А по-моему, Сережа, твои стихи им понравились.

О р л о в с к и й. Ты думаешь?

Т а р а с о в. Безусловно.

О р л о в с к и й. А тебе?

Публика начинает нетерпеливо стучать ногами и

аплодировать.

Г о л о с а. Тарасова! Тарасова!

На эстраду из-за кулис выходит Аметистов и сзади

наклоняется к Тарасову.

А м е т и с т о в. Сейчас я тебя выпущу.

Т а р а с о в. А дублоны?

А м е т и с т о в. Будут.

Т а р а с о в. Я их не вижу.

А м е т и с т о в. Можешь мне поверить. Еще не подсчитали кассу. Как только подсчитают, сейчас же получишь.

Аплодисменты усиливаются. Крики: "Тарасова!"

Публика нервничает. Я тебя умоляю. Иди.

Т а р а с о в. Пистоли! Пезеты! Рупии!

А м е т и с т о в. Клянусь матерью. Святой истинный крест.

Т а р а с о в. Но имей в виду, Аметистов!

А м е т и с т о в. Конечно. (Идет к рампе, объявляет.) Сейчас выступит поэт (делает паузу) Николай Тарасов.

Взрыв аплодисментов. Тарасов встает. Поэты тоже

хлопают.

Аметистов воровато уходит на цыпочках за кулисы.

О р л о в с к и й. Видишь, как тебя любят. Что ты будешь читать?

Т а р а с о в (похлопывая себя по карману). Я тебе еще не читал. Новенькое. (Идет к рампе.)

Г о л о с а  и з  п у б л и к и. Тарасов, "Зимнюю ночь"! "Рыбаков"! "Фальстафа"! "Сказку"!

Т а р а с о в. Зачем? У меня есть новое. Только что написал. Сейчас попробуем. (Вынимает из кармана клеенчатую общую тетрадь, на которой выскоблены якоря, сердца, инициалы - типичная гимназическая общая старенькая тетрадь. Похлопывает по ней ладонью.) Еще горяченькие. Только что из духовки. (Читает.) "Море". (Задумывается.) А может быть, и не "Море". Еще не знаю. Одним словом:

Посмотри, как по заливу

Крепкий ветер волны пенит,

Свищет в мачтах, треплет вымпел,

Брызги свежие несет.

Посмотри, как круглый парус,

Голубого ветра полный,

Плоскодонную шаланду

В море яростное мчит!

Г у р а л ь н и к (наклоняясь к Орловскому). А? Это стихи! Это вещь!

О р л о в с к и й. Помолчите!

Т а р а с о в (продолжает, размахивая тетрадью).

Скрылся берег. Только парус,

Голубого ветра полный,

Только волны, только небо,

Только жемчуг за кормой.

Хорошо в открытом море

Среди синих брызг летучих,

Среди чаек в сизых тучах,

Между небом и водою

Ветру с парусом вдвоем!

П о э т е с с а (наклоняясь к студенту). Изумительно!

С т у д е н т. Недурно.

В это время отряд матросов и красногвардейцев

занимает все входы и выходы. Среди них в одной

двери - матрос Царев и Оля Данилова, в другой 

солдат и т.д. Они слушают чтение. Их никто не

замечает.

Т а р а с о в.

Неужели ты не знаешь,

Неужели ты не видишь,

Неужели ты не хочешь

Оглянуться и понять,

Что в тумане тонет берег,

Что вокруг бушуют волны,

Вьются чайки в черных тучах,

Крепнет ветер штормовой.

Оля Данилова слушает в дверях, полуоткрыв рот.

Неужели ты не видишь,

Неужели ты не знаешь,

Что моя душа, как парус,

Переполнена тобой!

Овация. И вдруг голос Царева.

Ц а р е в. Здравствуйте.

Тишина. Публика видит в дверях вооруженных.

Пауза.

(Поднимая маузер.) С места не сходить. Тихо. Что за собрание?

Т а р а с о в. Вечер поэтов.

Ц а р е в. Какой политической организации?

Т а р а с о в. Никакой. Мы политикой не занимаемся.

Ц а р е в. На! Собралось триста человек в одном помещении - и не занимаются политикой. Кому вы говорите! Чем же вы тогда занимаетесь?

Г у р а л ь н и к (бурно вскакивая с места). Поэзией! Вы слышите: по-э-зи-ей!

М а д а м  Г у р а л ь н и к. Замолчи, тебя не спрашивают.

Д о ч ь. Папа, не волнуйся.

Г у р а л ь н и к. Не беспокойтесь.

С о л д а т (он уже давно кипит). Да что ты с ними цацкаешься? (Поднимает винтовку, страшным голосом.) Какая ваша платформа, душа с вас вон?!

Ц а р е в. Тихо!

Оля Данилова показывает на афишу, наклеенную

возле двери.

О л я. У них вечер поэтов. Это бывает.

Т а р а с о в. Вот, вот. Именно вечер поэтов. Тонко подмечено. Можно продолжать?

О л я. Ух, какой вы скорый!..

Т а р а с о в (всматриваясь в Олю). Откуда ты, прелестное дитя?

О л я. Кто? Я?

Т а р а с о в. Конечно. Какой сюрприз!

О л я. А чего сюрприз?

Т а р а с о в. Я думал, вы - фурия революции, а вы - мадонна Мурильо!

О л я (не совсем поняв, но с гневом). Сами вы Мурильо.

Т а р а с о в. Нет! Клянусь небом! Откуда вы взялись?

О л я. С Малого Фонтана.

Т а р а с о в. Рыбачка?

О л я (высокомерно). Гражданин, вас это не касается.

Ц а р е в. Оружие есть?

Т а р а с о в. А как же. Имеется. Вот оно. (Вынимает карандаш и потрясает им над головой.) Оружие поэта. Карандаш. Графитный, граненый, как штык вороненый!..

Вокруг смех, аплодисменты.

Ц а р е в. Брось дурака валять. Я спрашиваю: оружие есть? Объявляйте. А то найдем - расстреляем на месте. Ну?

Публика в нерешительности переглядывается,

выворачивает карманы.

Г о л о с а. Нет оружия. У меня нет. У меня нет. Тоже нет.

О р л о в с к и й (осторожно вынимает из кармана и кладет под стул маленький браунинг). Нет.

Ц а р е в. Хорошо. По распоряжению губревкома вечер закрывается. Идите домой.

Публика и поэты выходят из зала мимо Царева, Оли

и солдата. Тарасов гордо держит перед собой карандаш.

Царев смеется.

Ц а р е в (Тарасову). Спрячьте свое оружие. Пригодится.

Т а р а с о в. Гран мерси. (Проходит.)

Ц а р е в (оглядывая Орловского). Бывший офицер?

О р л о в с к и й. Прапорщик.

Ц а р е в. Проходи.

Орловский проходит.

Публика и поэты спускаются по лестнице. Тарасов,

студент, Гуральник бегут, обгоняя всех.

Возле кассы. Тарасов, Гуральник, студент и

другие поэты.

Тарасов стучит в дверь кассы. Молчание. Колотит

кулаками. Молчание. Открывает дверь. Заглядывает.

Никого. На столике банка гуммиарабика и длинные

ножницы. Тарасов оборачивается к поэтам.

Т а р а с о в. Так я и знал.

Г у р а л ь н и к. Что? Унес кассу? Опять?

Т а р а с о в. Опять.

С т у д е н т. Ах, падаль! Ах, сук-кин сын!

Г у р а л ь н и к. А мой гонорар? Где мой гонорар?!

Д о ч ь. Папа, не волнуйся. Можно подумать, что мы не имеем на обед.

Г у р а л ь н и к. "Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать!" Я принципиально требую свой гонорар! Я не уйду отсюда без моего гонорара.

Т а р а с о в. Ну, так вам придется сюда переселиться вместе с вашей аптекой. До свидания, Гуральник.

Г у р а л ь н и к. Спасибо за эстетическое наслажденье, доставленное вашими стихами. (Жмет ему руку.)

Тарасов бежит в гардероб, где его ждет уже

одетый Орловский.

Т а р а с о в. Опять Аметистов унес кассу и ни черта не заплатил. Сколько раз я давал себе честное слово не выступать, пока не получу денег. Ну, не мерзавец?

О р л о в с к и й. Мерзавец.

Тарасов берет свое жиденькое, коротенькое

пальтишко, одевается, наматывает шарф. К Тарасову

подходит поэтесса в хорошенькой шубке. Ее держит под

руку аккомпаниатор в бобровой шапке и бобровом

воротнике.

П о э т е с с а. Изумительно. Чеканно. Вдохновенно. Даже завидно. Спасибо, Тарасов. (Крепко, по-мужски встряхивает его руку.) Пойдемте, Базиль. (Уходит с аккомпаниатором.)

Тарасова окружают окололитературные девицы и

совсем юные поэты.

Они протягивают ему альбомы.

1-я  д е в и ц а. Извините, что, не будучи знакомой... Пожалуйста... Тарасов, умоляю вас... хоть два слова...

2-я  д е в и ц а. Да, да. Пожалуйста. И мне. Вот здесь.

Т а р а с о в. Ой, нет, что вы! Я не умею. Я хочу спать. Попросите у Орловского.

1-я  д е в и ц а (вежливо Орловскому). Да, пожалуйста, и вы тоже.

О р л о в с к и й. Я в альбомы не пишу. Я не барышня.

Орловский идет к выходу. Тарасов за ним. За

Тарасовым поклонницы с альбомами.

Они стонут:

Г о л о с а  п о к л о н н и ц. Тарасов, напишите! Пожалуйста! Напишите!

Т а р а с о в. В следующий раз, в следующий раз!

Улица возле консерватории. Орловский под

фонарем. Один. Подбегает Тарасов.

Т а р а с о в. Насилу отбился.

О р л о в с к и й. Пошли.

Тарасов и Орловский идут по улице. Всюду следы

недавнего боя: то согнутый фонарный столб, то убитая

лошадь, то простреленная штора магазина, иногда под

ногами хрустит битое стекло. Изредка проходит

красногвардейский патруль. Сухая, холодная лунная

ночь. Маленькая резкая и яркая луна. Четкие тени.

Голубые стены домов. Шаги звенят, как по чугуну.

Панорама прохода Орловского и Тарасова по городу.

О р л о в с к и й. Между прочим, как это ни странно, но, говорят, Лермонтов не имел успеха у женщин. Вообще не имел успеха в свете.

Т а р а с о в. Наоборот. Колоссальный.

О р л о в с к и й. Это так раньше думали. А теперь найдены новые материалы. Оказывается, совершенно не имел успеха. По-моему, он был выше своего времени.

Т а р а с о в. Безусловно. Над чем ты сейчас работаешь?

О р л о в с к и й. Пишу цикл о французской революции. То, что я сегодня читал, это начало. Тебе понравилось? Только честно.

Т а р а с о в. Откровенно говоря, не очень.

О р л о в с к и й. Спасибо за откровенность. Что же тебе не нравится?

Т а р а с о в. Стихи нравятся. Термидор не нравится.

О р л о в с к и й. Я влюблен во французскую революцию. А ты?

Т а р а с о в. И я влюблен. Только ты влюблен в ее конец, а я в ее начало.

О р л о в с к и й. Это остроумно. Ты всегда был остроумный мальчик. Осторожно, не зацепись за проволоку.

Т а р а с о в. Спасибо.

О р л о в с к и й. Посбивали провода, покалечили фонари... Тьфу, мерзость! А ну-ка, что это такое?

Орловский и Тарасов подходят к стене, где

наклеены воззвания и декреты.

Т а р а с о в (читает). "Мир хижинам, война дворцам".

О р л о в с к и й. Мир хижинам, война дворцам... Чистейший четырехстопный ямб. Пэонизированный.

Орловский и Тарасов доходят до перекрестка и

останавливаются.

О р л о в с к и й. Тебе куда?

Т а р а с о в. Налево.

О р л о в с к и й. А мне направо.

Т а р а с о в. До свидания.

О р л о в с к и й. Лермонтов был выше своего времени. Прощай.

Расходятся.

Тарасов идет городом. Проезжает грузовик с

вооруженными матросами. Тарасов идет вдоль моря по

совершенно пустынному бульвару. Останавливается.

Слышатся мерные вздохи прибоя. Над морем светает.

Т а р а с о в (бормочет).

Неужели ты не знаешь,

Неужели ты не видишь,

Неужели ты не хочешь

Оглянуться и понять?

Тарасов идет через грязный двор дома в рабочем

предместье. Мусорный ящик. Железная пожарная

лестница. Покосившиеся дровяные саран. В полном

смысле слова трущоба. Тарасов спускается в подвал.

Темно. Он зажигает спичку. Обитая рваным войлоком и

клеенкой дверь. Тарасов открывает осторожно дверь и

входит на цыпочках. Это его "квартира". Он боится

разбудить мать. Каморка Тарасова. На столе коптит

маленькая керосиновая лампочка с рефлектором. Она

освещает швейную машину и пожилую усталую женщину с

наперстком на пальце, которая сидя спит, положив

голову на руки. Жалкий комодик, железная кровать,

сундук, на котором приготовлена для Тарасова постель.