Читаем Подвиг, отлитый в бронзу онлайн бесплатно

Ворошилов Петр Семёнович. Подвиг, отлитый в бронзу. 1965 г.

В Берлине, в Трептов-парке, стоит монумент. Русский солдат в плащ-палатке, небрежно накинутой на крутые плечи, в надежных кирзовых сапогах, в которых пройдены тысячи километров, гордо вскинув чубатую голову, с высоты пьедестала смотрит открыто, внимательно, далеко. Под ногами солдата обломки фашистской свастики. В правой руке он держит тяжелый обоюдоострый меч, а левой бережно подхватил маленькую девочку. Девочка доверчиво прильнула к груди солдата.

Этого солдата знает весь мир.

Берлинские ребятишки дарят ему первые весенние цветы.

Поэты разных народов посвящают ему лучшие стихи.

Люди, рассказывая о нем, щедро наделяют солдата богатырской силой и великим мужеством

Мешается правда с небылью, рождается легенда. И уже спрашивают: «Да был ли он, такой солдат? Может быть, все это не более чем талантливая работа известного скульптора?»

Да, был такой солдат. Простой русский парень, крепкий, как молодой дубок, с шапкой смоляных кудрей, немного скуластый, как все коренные сибиряки.

Маршал Советского Союза В.И. Чуйков в своих воспоминаниях «Конец третьего рейха», опубликованных журналом «Октябрь», рассказывает о подвиге знаменщика 220-го гвардейского полка гвардии старшего сержанта Николая Масалона, который, рискуя жизнью, спас в Берлине немецкую девочку. «Позже, — пишет маршал, — его подвиг был увековечен народным художником СССР Евгением Вучетичем в памятнике-монументе, что воздвигнут в Трептов-парке».

В записках упоминается, что Николай Масалов был призван в армию Тисульским райвоенкоматом Кемеровской области.

Призван... А демобилизован ли? Жив ли? 220-й полк участвовал в штурме имперской канцелярии, понес большие потерн при форсировании Ландвер-канала. К тому же прошло много лет...

Журналисты областных газет, работники Кемеровского книжного издательства решили найти Николая Масалова.

Фамилия, имя, звание, приблизительный адрес... Это, конечно, мало. Но в поиск сразу же включилось много людей. И это позволило сравнительно быстро найти Николая Ивановича Масалова.

С командировкой газеты «Кузбасс» еду в Тяжин.

- Дядя Коля пришел!

Дружная стайка по-летнему удивительно разноцветных ребятишек обступила плотного, средних лет мужчину. И вот уже Людочка Твердохлеб — общая любимица детского садика — уютно устроилась у него на руках, а Вовка Федоров, серьезный и рассудительный (ему, как он говорит, еще год и в школу идти), теребит за полу плата и твердит:

- Клумбу же надо делать!

- Это ты, Владимир Иванович, верно напомнил. — соглашается мужчина. - Самое время цветы садить. К вечеру, но всему видно, дождик будет. Только ведь и клумбу делать инструмент нужен.

- А мы запаслись. - солидно подтверждает Вовка. В его руках действительно появляется громадный потрепанный веник.

Ребятишки разбегаются по двору и скоро возвращаются кто с ведерком, а кто и просто с палочкой. И вот вся компания шумно отправляется в сквер.

- Вы их сейчас лучше не тревожьте, - улыбаясь, говорит заведующая детским садом Евдокия Даниловна Мирохина, - ребятишки так его ждали! Да и сам Николай Иванович не любит, когда от дела отрывают.

Евдокия Даниловна рассказывает, что детский садик в поселке организован совсем недавно. Разместился в неприспособленном помещении. Зашли они с Николаем Ивановичем и только руками развели. Голые стены. Теперь же у них все, как у людей. Спальня обставлена хорошей мебелью. Комната для игр полна игрушек. Всегда есть свежее молоко, овощи...

- Все он, завхоз наш, Николай Иванович. Большой души человек.

И снова рассказывает Евдокия Даниловна о том, как он, в общем-то, больной человек, зимой в лесу запасал дрова, как в любую погоду куда угодно трясется на потрепанной линейке за флягой обязательно свежего молока, как воевал, доказывал в парткоме управления, что детский сад из всех строек - самая первоочередная, и достал какие-то «необыкновенные, дефицитные белила». С малярами тоже провел беседу по душам, да так, что они не красили, а прямо разрисовывали каждую комнату и половицу.

Она еще не знает о цели моего приезда. Но считает, что интерес, проявленным к Николаю Ивановичу, вполне оправдан, убеждена, что вот о таких тружениках, которые честно и добросовестно выполняют свою, может быть, очень рядовую работу, обязательно надо писать в больших газетах. Ведь совсем не просто стать настоящим другом ребятишек. Тут только одной, как говорится, широкой натуры мало. Нужно редкое умение найти с малышами общий язык, чтобы они поверили тебе, увлеклись, стали делать, как ты, как надо. Ведь доброе семечко, которое заронишь в душу тон же Людочки Твердохлеб именно сейчас, обязательно даст хорошие всходы.

Ребятишки в детский садик пришли разные. Родители их, как правило, люди занятые. Они успевают только ласкать ребятишек. А воспитывать их пришлось вот здесь. И Николай Иванович оказался в этом деле человеком по-настоящему талантливым.

- Обязательно скажите об этом. - говорит Евдокия Даниловна. - Любит он ребят. По-настоящему любит. И они это чувствуют. Хоть гулять, хоть работать с ним - для них большая радость. Пойдемте посмотрим.

Николай Иванович работал ловко, с каким-то заразительным удовольствием. Вокруг него сновали ребятишки, каждый старательно делал свое дело. Мы тоже не выдержали и взялись за лопаты.

Время летело незаметно. Резкий звонок - пора готовиться к обеду - раздался, как нам показалось, совсем некстати. Оставалось уложить еще полрядочка кирпичей и посеять анютины глазки. Николай Иванович прислонил лопату к дереву и сказал:

- Самое время, выходит, обедать.

- Самое время, - согласился Вовка.

И ребята, аккуратно сложив свой инструмент, весело побежали к умывальнику. Я очень удивился. Чтобы вот так легко ребятишки отказались от полюбившегося занятия… Как же они верят своему старшему другу!

Николай Иванович объяснил просто:

- Уважать их надо, ребятишек.

А вечером мы сидели в доме Николая Ивановича.

Хлопотунья-хозяйка радушно потчевала нас хорошо сохранившимися до лета сочными груздями, жареной с салом яичницей.

Разговор поначалу не налаживался. Николай Иванович деликатно уступал инициативу мне. А я никак не мог свыкнуться с мыслью, что передо мной именно тот человек, которого я искал.

Как-то уж так получается, что героя мы обязательно окружаем ореолом таинственности, еще задолго до встречи наделяем его особыми чертами и достоинствами, делаем непохожим на обычных людей. Но вот он, тот самый герой, шагнул с мраморного пьедестала в уютную деревенскую горницу, сидит за столом, с завидным аппетитом хрустит крепким огурцом и пытливо, оценивающе, смотрит на меня карими веселыми глазами.

Он мало похож на того бронзового солдата. Годы проредили шапку смоляных кудрей, пометили их сединой. И роста он самого среднего. И в плечах не так, чтобы широковат. Только в руках, густо переплетенных синими натруженными жилами, чувствуется уверенная, спокойная сила. На его коленях, удобно устроившись, дремлет дочка, единственная - Валюшка - отцовская любовь и радость.

Говорим о Тяжике, который хорошо и привольно разрастается, о нынешнем удачном для хлебороба годе, о хозяйских делах. Надо бы подправить к зиме хату. А времени, считай, нету. Да и кому? Сам хозяин уже здоровьем не тот. Да и Маша, хозяйка, сдала. И откуда по берется всякая хвороба? Одна надежда на новое лекарство - бензонал. Врачи убеждены, что средство надежное. Будем надеяться.

И снова говорим о Вовке, Людочке и других ребятишках, таких разных и одинаковых. Потом я спросил еще об одной девочке, которой в апреле 1945 года было примерно три года...

И словно в комнату вошла война, вся сразу, такая, какой сохранилась в памяти надежно, навсегда. И окаменело улыбчивое, несколько простоватое лицо Николая Масалова. Заиграли на щеках желваки. Теперь он смотрел в сумрак комнаты, чуть прищурившись. Так смотрят только в прорезь прицельной рамки, когда враг уже на мушке и остается плавно, затаив дыхание, нажать на спусковой крючок.

В комнате стало тихо. Но эта тишина разговаривала. В ней слышался обвальный грохот разорвавшегося рядом снаряда, скрежет танковых гусениц, который нарастал и нарастал, пока не перечеркнул его бешеный человеческий крик и гулкий хлопок гранаты. В этой тишине с воем пикировали черные самолеты, в ней слышался и предсмертный хрип, и страшное в своей бессильной ярости ругательство, и раскатистое «Ур-р-ра!» батальона, поднимающегося в атаку, и, наконец, вот это, чужое и понятное: «Му-утти! Мутти!»

Так продолжалось долго. Солдат беседовал с войной. Солдат проверял свою память. Тысяча дней. Это на его долю. А многим хватало одного дня. Даже часа.

Сутулятся плечи солдата, еще крепкие, крутые, надежные. Заново ложится на них вся тяжесть этой тысячи дней.

А вспоминать надо сначала. 1942-й... Страшный год, когда и сильные духом задавали себе вопросы, на который боялись ответить сами и не требовали, не ждали ответа от других. 1942-й - это когда почти не рождались дети и много было могил, братских могил.

Разве расскажешь о том, как умер у тебя на руках лучший друг, умер, спасая тебя, и не успел сказать что-то такое, о чем надо, о чем стоит говорить в свой смертный час. Лучше всего, правдивей, искренней об этом рассказывает молчание.

Да, именно такой вспоминается нам эта война. Но ведь была и радость победы! На полях сражений торжествовали в полном, самом обнаженном виде наш советский патриотизм, великое товарищество, сила воли, торжествовали жизнь над смертью, правда над кривдой, порядочность над низостью. Здесь получили закалку те великолепные характеры, которые, вынеся все тяготы войны, сразу, с размахом, удивившим весь мир, взялись за восстановление разрушенного хозяйства, пошли вперед и вперед, смело преодолевая трудности, а потом обнародовали двадцатилетнюю программу строительства коммунизма.

И распрямился солдат. Теперь в его глазах горел огонек гордости. И он заговорил...

Берлин горел, рушился...

Огромный город, выдержавший беспорядочные, порой совершенно бессмысленные, но от этого ничуть не менее разрушительные налеты американских и английских бомбардировщиков дальнего действия, теперь был обречен на смерть теми, кто совсем недавно считал себя здесь беспредельными хозяевами, хвастливо называл его столицей всемирного «нового порядка».

Их уже ничто не могло спасти. Их армии были разбиты. Резервы исчерпаны. И это лучше всех знали те, кто еще прятался под сводами железобетонных подвалов имперской канцелярии.

А город, огромный и величественный, не хотел умирать. Его живая душа -люди, которые здесь родились, жили, работали, - именно в эти дни словно просыпались от мрачного мертвящего сна и тянулись из душных подвалов наверх, к солнцу. Улицы осажденного города казались непривычно оживленными.

И это особенно мешало. Можно прорваться через огненный мешок, устроенный на плошали эсэсовцами, потому что огонь можно подавить большим огнем. Но перед длинной очередью у продуктового магазина танки останавливались. Останавливались перед тысячами доверчивых глаз. Кто-то сказал этим людям, что их квартал уже занят русскими, и сегодня будут раздавать продукты. Вот они стоят и ждут, с любопытством поглядывая на тяжелые боевые машины.

А потом откуда-нибудь сверху по этой живой очереди, по танкам, солдатам на них, торопливо, с отчаяньем обреченного, начинали стрелять пулеметчики, прямо в людское месиво падали фауст-патроны.

Это было бесчеловечно, дико, но это было понятно. Приговоренные к смерти исступленно ненавидели все живое. Если бы могли, они бы захватили с собой в могилу весь мир.

Чтобы спасти город, надо было его быстрее освободить.

Штурмовые группы гвардейских полков очищали улицу за улицей, квартал за кварталом. Уже 27 апреля передовые части вышли к Шпрее. По попытка сходу форсировать ее не удалась. Все подступы к Тиргартену — последнему логову гитлеровской ставки - были густо минированы, простреливались пулеметами, орудиями.

Было приказано закрепиться на достигнутых рубежах, накапливать силы, готовиться к новому, решительному штурму.

Вечером замполит 220-го гвардейского полка майор Падерин, которого в части все называли комиссаром, собрал коммунистов.

Для Николая Масалова, знаменщика полка, это было первое партийное собрание - ему вручили скромную серую книжку кандидата партии. Заявление он подавал раньше, накануне наступления на Зееловские высоты. Писал, что хочет войти в Берлин коммунистом. И вот теперь вместе с этой серой книжкой взял на себя он, Николай Масалов, новую большую ответственность: он не только солдат гвардейской армии, он рядовой партии, которой верил безгранично.

- Это было необычное собрание, - вспоминает сейчас Николам Масалов. - Я, как впрочем и многие другие, ожидал, что речь пойдет о предстоящем наступлении, о подготовке к нему и о том, что мы, коммунисты, обязаны сделать. А Падерин заговорил о другом.

Я, положим, хорошо знал, что Берлин - это город, в котором родилась и окрепла вся эта фашистская погань. Еще там, на Волге, думал о нем, думал в самые трудные минуты и твердо верил, что придем мы в Берлин и тогда со всеми и за все рассчитаемся. А теперь слушал майора - и открывался новый Берлин, город славных и старых традиций, один из центров мировой культуры. И получилось так, что мне, Николаю Масалову, надо спасать его от гибели, беречь сосредоточенные здесь сокровища человеческой мысли, великолепные памятники искусства и зодчества, помнить, что разрушать куда легче, чем восстанавливать.

За войну привыкли мы ненавидеть все немецкое. И особенно не отличали немца в шинели от немца в цивильном. Понимали, что в этой войне воюют все: и те, кто стреляет, и те, кто делает патроны. А тут еще случай у нас накануне такой произошел. Три сотни сопляков в черных ученических куртках колонной в рост пошли на соседний батальон. Два пулеметчика положили бы всю эту компанию так, между делом. Опять же жалко стало. Начали стрелять вверх. Потом решили их взять в плен. Они же подошли поближе и устроили тарарам. Танки пожгли. Сколько ребят побили, пока их удалось угомонить. Получалось так, что любого немца надо брать на мушку - не путайся под ногами. А вот слушал майора и выходило, что немец немцу рознь, что нам с ними жить предстоит и одно дело делать. Выходило, что надо не только город, но и души человеческие завоевать. А за это мы, коммунисты, в ответе.

Вступал в партию, вроде бы свои обязанности коммуниста знал твердо. Воюй лучше других, иди первым. Обязанности, конечно, не легкие. Дело-то о жизни идет. Когда первым на бруствер окопа поднимаешься, все пули и осколки твои. Но в тот день я по-настоящему понял, что требуется от меня куда больше. И запомнил это надолго. Навсегда запомнил.

Николай Иванович бережно приподнял заснувшую дочку, положил ее на кровать. На спинку кровати накинул одеяло, так, чтобы свет от лампы не мешал девочке спать, присел к столу и, словно извиняясь, сказал:

- Завтра в школу Валюшке раненько вставать.