Читаем Подражание театру онлайн бесплатно

Прекрасно сказано, хотя это сказал не Шекспир, не Сервантес, не Чехов, не Лев Толстой. Это сказал Юджин Деве, американский рабочий, один из руководителей американского рабочего движения, но под словами его могло бы подписаться все мировое искусство от древнейших до новейших времен, потому что задача истинного искусства — всегда борьба за освобождение человека.

Высокие подмостки театра поднимают его над глупостью и невежеством, над алчностью и жестокостью, над социальной несправедливостью — рабства, крепостничества или современного капитализма, — но они никогда не поднимали его над человеком. И как бы высоко ни взлетал гений искусства, он всегда оставался на земле и боролся против тех, кто хотел возвыситься над человеком, кто хотел поработить человека. Театр всегда был на стороне порабощенных или тех, кого пытались поработить. И хотя временами его

но ничего из этого не получается: искусство, служащее богачам, перестает быть искусством.

Театр демократичен: здесь самые дешевые места — наверху.

Театр справедлив: здесь каждому отведена его роль.

Театр правдив: здесь даже вымысел борется за правду.

Театр честен; его события развиваются у всех на виду, и он ничего не скрывает от зрителей (хотя есть у него и занавес, и кулисы).

Театр всегда верен своему времени: не пытайтесь являться после третьего звонка.

Итак, звонок прозвенел. Занимайте свои места. Вам ничто не мешает? Нет?

В таком случае — занавес!

Переворачивайте страницу!

Читатель, сегодня вы не читатель. Сегодня вы подражаете зрителю. Перед вами —

Когда на земле возникла жизнь, не существовало никакого представления о театре. Все делалось совершенно всерьез. И когда в процессе эволюции одни наши предки превращались в других, они нисколько не задумывались над тем, чтобы войти в образ, но входили в него мастерски, всерьез и надолго. И так, от эволюции к эволюции (от репетиции к репетиции) совершенствуя свое мастерство, наш предок дошел до того, что на премьере, которую мы называем историей, блестяще сыграл роль человека, которую и продолжает играть.

Существуют и другие гипотезы. Среди них особое место занимает та, которая все заслуги приписывает одному режиссеру. Она утверждает, что не было никаких эволюции и репетиций, мало того, вообще ничего не было, а был один-единственный режиссер, который просто вышел на сцену, расставил актеров и начал спектакль. И этот спектакль длится вот уже тысячи лет, причем ни одного шага, ни одного жеста не делается без вмешательства режиссера. Нужно сказать, что эта гипотеза, несмотря на свою древность и, так сказать, изначальность, чрезвычайно унизительна для актеров и обесценивает весь спектакль, лишая его истинного творческого начала. Поэтому нашлось немало талантливых актеров, которые всей своей деятельностью опровергали эту гипотезу и противопоставляли ей свою, более творческую.

Из гипотез, появившихся в последнее время, можно отметить ту, которая рассматривает землю как гастрольную площадку, на которую прибыла труппа с какой-то другой планеты, чтобы сыграть здесь свой никому не понятный спектакль. Но так как любые гастроли предполагают наличие зрителей, а наличие собственных зрителей на земле данная гипотеза отвергает, то ее вряд ли стоит принимать во внимание.

Словом, гипотез много, и все они рассматривают те времена, когда настоящего театра, как мы его понимаем сейчас, на земле все-таки не было. Были эволюции, которые можно считать репетициями, были гениальные вхождения в образ, но все это было до того неосознанно, что вряд ли здесь можно говорить об искусстве, отображающем жизнь. Скорей это была жизнь, предвосхищающая искусство.

На одной из планет, которую впоследствии назовут Землей, возникнет жизнь, которую назовут разумной. И эта жизнь будет состоять из смеха и слез, из криков «Долой!» и бурных аплодисментов. И будут в ней герои, и будут статисты и зрители…

Следите за рекламой!

Театр начинается с вешалки и кончается вешалкой. Но помните: главное всегда в середине!

Ничего еще нет, все только предчувствуется… Вот сейчас оно явится, сейчас возникнет, как возникает все на земле: из ожидания, из предчувствий…

Земля представляла собой новостройку, уже законченную, но еще не сданную в эксплуатацию. Свет был подведен, подключена вода, но огромные жилые площади пустовали, потому что их некому было заселять (в смысле удовлетворения потребностей такое положение могло бы считаться идеальным, если принять за идеал полное отсутствие потребностей). Но Земля уже готовилась к встрече первых новоселов. Зеленые степи убегали вдаль, к горизонту, и там переходили в небо — такую же ровную голубую степь. Горы шушукались реками, шептались лесами — в ожидании. Где-то что-то ухнет — но это еще не зверь, хлопнет — но это еще не птица, потом замолчит, задумается — но это еще не человек…

Огромное пространство на миллиарды и миллиарды мест, и каждое занимает звезда, сама по себе звезда, чем же тут удивишь, когда в этом зале — сплошные звезды?

Но артисты хотят удивить, и они стараются, так стараются, что содрогается их земная площадка…

На сцену жизни человек совершает один-единственный выход, и его никогда не удается вызвать на бис.

Афиша.

Сегодня и завтра, в любой сезон — билеты на сегодняшнюю трагедию действительны на завтрашнюю комедию!

Актеры.

Что значит свободно держаться на сцене? Это значит, держаться так, как тебе самому хочется. И еще — как хочется автору. И как хочется режиссеру. А главное — как хочется публике, которой сегодня хочется одно, а завтра — совершенно другое.

Будка суфлерская.

Суфлерская будка умышленно отвернулась от зрителей, чтобы никто не мог услышать ее секретов. И она шепчет свои секреты, шепчет свои секреты — боже мой, стоит ли так тихо шептать секреты, если они тут же провозглашаются на весь зал?

Величие зрителя.

Маленький человек, потерявшийся в самом последнем ряду за колоннами, никому не был виден, но он видел себя, видел в самом центре, на сцене, в блеске софитов и юпитеров, и он там жил, любил и страдал, и смеялся и плакал вместе с героями.

Галерка.

Настоящего зрителя искусство всегда возвышает.

Грим.

На сцене каждый старается себя показать, и только он один выделяется своей незаметностью.

Декорации.

С одной стороны кулиса раскрашена и ярка, а с другой — мрачна и бесцветна. Потому что с одной стороны — гром оваций и вечный парад, а с другой — свои закулисные будни.

Единство места и действия.

За сценой выстрелы, топот копыт, а на сцене — тишина и спокойствие… Главные события всегда происходят за сценой.

Жанры.

То, что в юности кажется трагедией, в зрелом возрасте кажется драмой, а в старости — обычной комедией.

Жен-премьер,

герой-любовник заламывал руки и метал громы и молнии. Потому что перед ним стояла его героиня, и была она хороша, и была молода и прекрасна, а в зале сидела его жена и следила в бинокль за этой сценой.

Зритель.

Хочется вмешаться, хочется встать и крикнуть: — Люди, остановитесь! Опомнитесь! Что вы делаете? Но потом — сам опомнишься, поудобней устроишься в кресле и продолжаешь наблюдать. Интересно, чем это кончится?

Интерпретация.

Петушиные песни в интерпретации соловья—это соловьиные песни. Соловьиные песни в интерпретации петуха — это петушиные песни.

Контрамарка.

Любовь к театру, как и в обычном смысле любовь, иногда, заменяется просто знакомством.

Котурны.

Актер Н. проснулся, открыл глаза и сунул ноги в котурны, которые носил целый день и снимал только выходя на сцену, где он очень искусно и естественно играл роль простака.

Лавры.

Уходя из театра, каждый зритель уносит с собой по лавровому листку.

Лепка образа.

Со сцены доносились кряхтенье, сопенье, треск материи, хруст костей… Это актер лепил образ.

Мелодрама.

Есть такие легкие драмы. Пустячные драмы. Такие мелкие драмы, какими большие драмы видятся со стороны.

Музыка.

Чтобы стать дирижером, нужно прежде всего взять в руки палку.

Музыкальное сопровождение.

Даже первая скрипка, если она слушает только себя, может испортить любую музыку.

Овация.

Откуда-то с галерки сорвался первый хлопок — и покатился вниз, увлекая за собой другой, третий… Все громче, дружнее, раскатистее… И уже давным-давно утих первый хлопок, когда гремели бурные аплодисменты.

Подмостки.

Здесь каждая доска не выше и не ниже других, она такая же, как рядом лежащие доски. Но лишь она попытается приподняться, немножко выделиться, как ее начинают больно бить молотком, пока она снова не станет на место. Потому что никто не хочет понять, что самое обидное — лежать вот так в общем ряду, быть не выше и не ниже других, такой, как рядом лежащие доски.

Правда на сцене.

Умирающий так естественно испустил дух, что его наградили бурей аплодисментов. И он встал, поклонился, затем снова лег и испустил дух. И так он вставал, кланялся и испускал дух, все время кланялся и испускал дух, и спешил лечь и испустить дух, чтобы опять встать и опять поклониться.

Публика.

В пятом ряду партера кто-то сказал: — Ключи у тебя? Посмотри, ты, кажется, их положила в сумку.

И так он естественно это сказал, и так естественно заволновался, что все посмотрели на него и все улыбнулись.

Потому что это был настоящий театр.

Работа над ролью.

По ходу пьесы один из персонажей все время повторял одну и ту же фразу: «А между прочим, газы при нагревании расширяются…» Он долго учил эту фразу, он начал учить ее еще в школе, но теперь снова учил, потому что это была его единственная фраза, и она пронизывала всю пьесу, что, по замыслу автора, придавало ей не совсем обычное, немного грустное, но вполне оптимистическое звучание.

Репетиция.

— Коня! Коня! Полцарства за коня!

— Стоп! Не верю!

— Полцарства за коня!

— Не верю. Я не верю в то, что у вас есть полцарства, и не верю в то, что у вас нет коня.

— Но… у меня действительно нет коня…

— А полцарства у вас есть?

— Нет…

— Так какого дьявола вы здесь делаете, если сами не верите в то, что говорите?

Роли.

И где-то, еще в самом начале действия, какой-то второстепенный персонаж вызвал на дуэль главного героя. Он знал, что вызывает на свою голову, — ведь без главного героя в спектакле не обойтись, — но он все-таки вызвал, потому что верил в свою звезду, потому что нет такого персонажа, который считал бы себя второстепенным.

Свет.

Сцена ярко освещена, ослеплена собственным светом, а зал погружен в темноту. Но у этой темноты тысячи глаз, и она видит все, что происходит на сцене.

Свободное место

— это место, занятое только собой.

Театр и жизнь.

Театр от жизни отличается тем, что у него всегда есть запасной выход.

Трагедия.

И, вливая капли в ухо датского короля, его брат прошептал:

— Не тревожься, брат, борьба идет не против тебя, а за тебя!