Читаем Подонки онлайн бесплатно

Свой первый роман «Сведите с ним счеты» Фредерик Дард написал в 1949 году уже будучи журналистом. До этого он окончил профессиональное училище и чуть было не стал бухгалтером.

Наибольшей известностью пользуются произведения Дарда, написанные им от лица его главного героя комиссара спецслужбы Сан Антонио. В настоящее время уже более 120 книг, повествующих о приключениях комиссара, увидели свет. Без преувеличения можно сказать, что по популярности Дард не уступает Жоржу Сименону. Тем не менее автор не останавливается и продолжает «выпускать» по пять книг в год (каждая из которых издается начальным тиражом в 650 000 экземпляров), не считая пьес и других романов, также относящихся к детективному жанру. Как признается сам автор, его творчество в 40-х годах находилось под сильным влиянием американских писателей, таких как Питер Ченэй, Дэшил Хэммет, Чандлер, а его первый роман был откровенным подражанием Ченэю. Однако очень быстро Фредерик Дард нашел свой собственный стиль, присущий только ему. Жан Кокто писал: «Язык Сан Антонио настолько рельефен, что слепой может прочесть его подушечками пальцев».

За время, прошедшее с начала 40-х годов, Сан Антонио приобрел поистине мировую известность. В апреле 1965 года «Социологический центр литературных открытий» в городе Бордо провел семинар, посвященный феномену Сан Антонио. О нем пишутся диссертации, его творчество изучают лингвисты, семиотики и социологи.

Слава Сан Антонио настолько велика, что читатели порой забывают, что за псевдонимом скрывается реальный автор. Но некоторые романы Фредерик Дард пишет и от своего имени. Роман «Подонки» представляет собой именно эту сторону творчества писателя. Автор словно отдыхает от неподражаемого юмора не знающего поражений комиссара.

Я помню, небо в тот день было белым. Таким, что хотелось писать на нем предсказания замысловатыми знаками! Такое небо может побудить людей создать весь этот мир заново… или раздолбать его раз и навсегда!

Париж болтался, как выцветший флаг на фронтоне государственного учреждения. Было тихо и скучно.

Вздохнув, я принялся преодолевать лестничный пролет, ведущий ко входу в Организацию, торжественному и грязному.

За этим порогом мирской запах исчезает, а цвета тускнеют. Теперь вы перемещаетесь в странной атмосфере, где все немного расплывчато, немного горчит и все очень неопределенно.

Это оттого, что в этом здании происходят такие вещи… Как бы вам объяснить?.. Ну, в общем, разные вещи, о которых посторонний человек ничего не знает для вящего спокойствия его совести и о которых мы молчим для спокойствия — своей!

Потому что, прежде чем продолжить, я должен признаться — у нас все-таки есть совесть. Но она настолько глубоко запрятана под нашим ДОЛГОМ, что мы практически не слышим ее голоса, когда ей, как и всякой другой, случается протестовать.

Так спокойнее, уж поверьте мне.

Когда я вошел в кабинет Старика, он сидел развалившись в своем крутящемся кресле, сложив руки на животе. Глаза его были полузакрыты, казалось, он размышляет или прислушивается к чему-то. Мой приход ему не помешал. Сухим кивком головы он сделал мне знак садиться. В этом кабинете был только один стул. Стул Клиента. В такой кабинет входят всегда по-одному. Старик слишком конкретен, чтобы принимать сразу нескольких посетителей.

Короче, я сел и стал ждать.

Когда сидишь напротив такой персоны, появляется одно желание — оказаться в другом месте.

Мы все здесь его опасаемся. И этот страх, который он нам внушает, мы не можем ему простить из-за его необъяснимости. Он со всеми вежлив, даже добр. Его лицо — это спокойное лицо пятидесятилетнего мужчины, может быть, чересчур изборожденное морщинами. Грустный взгляд мог бы вызвать симпатию. Однако в совокупности получается что-то такое, отчего внутри у вас все холодеет. Мне кажется, это от его спокойствия. Человек создан для того, чтобы жить, двигаться, высказываться… Он же говорит мало и все время безжизненным голосом. И никогда не упоминает ничего, что касалось бы лично его.

Через некоторое время я тоже начал прислушиваться. Из соседней комнаты доносились странные звуки. Глухой удар, затем слабый стон. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять. Эту «музыку» мне уже доводилось кое-где слышать.

Коллеги «обрабатывали» какого-то типа и, судя по всему, они с ним не церемонились.

Наконец Старик выпрямился. Его кресло заскрипело. Вместо приветствия он мне подмигнул. Затем, показав пальцем в направлении шумов, пробормотал, качая головой:

— Он не заговорит.

Я не знал о ком речь, но, даже не зная пациента, подумал то же самое. Удары и стоны, следовавшие за ними, чередовались в определенном ритме. А ритм — это уже привычка, и никогда не сломать человека, приобретшего мучительную привычку получать удары.

— Не правда ли? — произнес Старик, как если бы он проследил за ходом моей мысли.

Его взгляд казался еще более разочарованным, чем обычно. Из-за его грустных голубых глаз так и хочется поинтересоваться, что случилось. Но тут замечаешь его руки, сильные и неподвижные, как два хищника в засаде, и замолкаешь.

— Стонущие люди никогда не говорят, — вновь заговорил мой собеседник. — Они с самого начала замыкаются в своих мучениях, и после их можно бить до бесконечности: им наплевать…

Все это было мне известно. Я кивнул, соглашаясь, и он продолжил:

— Это пятый допрос, а значит, четыре было лишних! Я с первого раза понял — здесь ловить нечего… Абсолютно! По его глазам было видно!

Он протянул руку к внутреннему телефону, нажал кнопку, и почти в тот же момент «звуки» прекратились.

Запыхавшийся голос прорычал: «Алле!»

— Осторожней, — выдохнул Шеф, — вы чересчур увлеклись.

Он не стал ждать ответа. Округлым, элегантным движением повесил трубку, стараясь не защемить провод между вилкой и трубкой.

— Как маленькие, — вздохнул он, — даешь им барабан, а они и рады проткнуть его…

Он замолчал, прислушиваясь с болезненной настороженностью.

Потом протянул руку к спичечному коробку.

— Послушайте, Мерэн, я вас пригласил из-за этого клиента…

Я промолчал.

Он продолжил:

— Мы попали в сложное положение…

В этот момент, совсем близко, раздался продолжительный вопль. Это не было человеческим криком… Того, кто его издал, уже не заботило, что о нем подумают.

— Да и он, кстати, тоже, — прошептал Старик.

Уголки его губ приподнялись в злой улыбке. А ведь он не садист, хотя бы потому, что снова снял трубку и приказал прекратить допрос. Он выглядел спокойным, почти расслабленным.

Он принялся рассказывать об этом человеке, всякий раз показывая рукой на правую стену, словно она могла представить неизвестного, о котором я ничего не знал, кроме его манеры стонать.

— Этот человек шпион. Его задержали, когда он вскрывал сейф главной лаборатории в Саклае. Он перерезал перед этим провод сигнализации, но службами безопасности был подключен еще один, более незаметный…

Теперь «Клиент» начал потихоньку материализовываться в моем сознании. Это был уже не стонущий голос, а силуэт.

— Он действовал наверняка…

Голос Старика, подобно часовому механизму, продолжал свое ровное тиканье:

— …И не в одиночку! За ним стоит целая организация. Мы должны ее раскрыть! А так как все принятые меры ничего не дали, я вынужден прибегнуть к последнему средству…

У меня екнуло сердце: я понял, что просьба его будет весьма необычной.

Так оно и оказалось!

— Теперь необходимо, чтобы этот человек убежал. Он убежит… вместе с вами!

Он взглянул на меня, проверяя мою реакцию, однако я давно уже научился контролировать свои чувства.

— …Вас обоих посадят в одну камеру… Это будет необычная тюрьма… Небо с овчинку покажется. Но вы оттуда сбежите!

— Постарайтесь где-нибудь спрятаться и ждите. Эта история наделает много шума. Человек, который управляет организацией, узнав о побеге своего сотрудника, попытается ему помочь… В какой-то момент он должен появиться… И когда он будет у вас в руках…

Он резко рубанул в воздухе ладонью. Жест, означающий смерть.

— Ясно?

Я с трудом разлепил губы:

— Да, Шеф!

— Хотите сигарету? — предложил он.

— Нет, спасибо.

— Да, правда, вы же не курите!

— У вас будет достаточно трудностей, — продолжил он. — Сначала вам надо будет завоевать его доверие… он почует приманку! Все волки чуют приманку. Короче, будете действовать по обстоятельствам, ума вам не занимать!

Осталось сказать самое неприятное, и он не решался сделать это. Непонятная стыдливость не позволяла ему произнести необходимые слова, слова грязные, точные и грубые.

Он открыл спичечный коробок, который вертел в руках. Малюсенькие дрова рассыпались на бюваре. Старик, не прекращая говорить, начал их собирать по одной. Хороший предлог, чтобы не смотреть на меня.

— Главная трудность — побег… Зарубите себе на носу, друг мой, вы действуете неофициально.

Он повторил со страстной силой:

— Не-о-фи-ци-аль-но! Как только вы покинете этот кабинет, я вас больше не знаю! Вы понимаете, что это значит?

Я понимал. Он пронзил меня взглядом.

— Если что-нибудь случится, я не смогу даже пальцем шевельнуть для вашего спасения, тем более что побег не обойдется без жертв… Посмотрите на меня.

Я посмотрел.

— Черт с ними с жертвами… Ясно?

Его голубые глаза стесняли меня, но и мои, должно быть, не были ангельскими. Он отвернулся.

— Что касается всего остального, — вздохнул он, — надеюсь, Бог придет вам на помощь… Бог… или Дьявол, потому что вас ждет ад!

Коридор имел форму буквы Т.

Справа и слева с приводящей в отчаяние монотонностью тянулись зарешеченные двери. Череда дверей была настолько длинной, что от решеток начинало рябить в глазах.

Свет с трудом проникал сквозь высоко расположенную зарешеченную форточку.

Послышался звук шагов, гулко разносившийся по коридору. Изо всех камер высунулись руки. Между рук появились бледные лица. Темнота скрывала тела, и заключенные походили на головы падших ангелов, пригвожденных к черному фону, с двумя кулаками вместо крыльев. Фантастическое зрелище…

Показалась процессия. Четверо мужчин. Мартэн, хромой надзиратель, шел чуть в стороне, гремя связкой ключей. Двое новеньких, скованных наручниками, шагали плечом к плечу, как быки в упряжке, а Дерьмо шел сзади с нежной улыбкой на губах и, как всегда, жуя цветок.

Проходя мимо заключенных, он забавлялся тем, что бил резиновой дубинкой по пальцам, сжимавшим прутья решеток. При этом он не переставал улыбаться и не менял своей поступи лорда-мэра.

Когда они оказались в конце коридора — во втором боковом отрезке, Мартэн открыл дверь и посторонился, пропуская вновь прибывших. Мужчины шагнули в камеру; первый держал закованную руку за спиной, чтобы не мешать своему товарищу.

Мартэн захлопнул дверь. Звук отозвался болью — так рушится свобода.

Новенькие вошли и встали, все так же похожие на двух быков, неподвижные и угрюмые, глядя в глубь камеры, где сидел третий заключенный. Еще не привыкшие к полумраку, они с трудом его различали.

— Повернитесь! — пророкотал Дерьмо.

Они послушно повернулись, не спеша, стараясь не запутаться в цепи.

Оставшийся за решеткой начальник казался теперь еще больше. Его туша распирала одежду, он выглядел огромным, дряблым и противным.

— Руки!

Каждый из вновь прибывших поднял закованную руку. Тогда Дерьмо просунул свои громадные лапы, пухлые и гладкие, сквозь прутья и открыл наручники.

— Сейчас сниму ваши драгоценности, — съязвил он. — Если бы это зависело от меня, я бы их вам оставил… По-моему, браслеты очень идут таким парням, как вы.

Он рассмеялся.

— Ну да ладно, — вздохнул он, — правила есть правила!

Какое-то время он разглядывал обоих заключенных. Их лица были в кровоподтеках. У стоявшего справа один глаз не открывался из-за разбитой брови. У того, что слева, была рассечена верхняя губа.

Дерьмо посасывал свой цветочек. Живот его заколыхался от неслышного смеха.

— Да, здорово вам, ребята, вложили!

Оба заключенных по-прежнему не двигались. Они казались бесчувственными. Отупение согнуло их широкие плечи.

— Можете потереть запястья, — участливо предложил Дерьмо.

Они никак не отреагировали на его совет.

— Не стесняйтесь, здесь все так делают.

Его глаза налились злостью. Выкатились еще больше, взгляд стал еще пристальнее.

Заключенные не шелохнулись.

— Ну ладно, сволочи, будьте как дома…

Мартэн медленно удалился… Одна за другой руки других заключенных отпускали прутья и их бледные лица растворялись в полумраке.

— Должен вас все-таки предупредить, — заявил начальник, — на будущее… Во-первых, меня зовут Дюрок, но здешние зэки прозвали меня «Дерьмо»… вы скоро поймете почему!

Снова раздался его отвратительный смех.

— Во-вторых, я не люблю упрямцев… Точнее, они меня не любят. Когда я вижу типов с разбитыми физиономиями, вроде вас, я не могу сдержаться!

Он внезапно просунул руку между прутьями и одним движением влепил пощечину обоим… Должно быть, он уже давно тренировал свой номер, все произошло молниеносно.

— Ничего не могу с собой поделать, — сказал он тоненьким голосом, странным образом контрастирующим с его статью. — Как собаке, увидевшей дерево, охота пописать, так и мне не терпится вмазать… Понимаете?

Оба заключенных промолчали, и он рявкнул:

— Поняли?!

— У меня полный порядок со слухом, — пробормотал тот, что пониже.

— Я тоже не глухой, — сказал другой, — тут мне грех жаловаться!

Дерьмо, выплюнув цветок в камеру, провел своим омерзительным языком по толстым губам…

— Похоже, вы те еще фрукты! Ну ладно, посмотрим… Посмотрим…

Уже поворачиваясь, чтобы уйти, он добавил:

— Должен вас предупредить: тот парень, вместе с вами, он немой… Немой, убивший свою жену. Надеюсь, вы уживетесь. На всякий случай предупреждаю сразу: драк у нас не любят!

Он окинул их тяжелым взглядом, одного и другого.

— Пока!

Повернулся и ушел насвистывая.

Когда Дерьмо ушел, они еще какое-то время продолжали стоять неподвижно, не глядя друг на друга. Затем как будто что-то щелкнуло. Время, до этого как бы проходившее мимо них, вдруг вырвало узников из оцепенения и увлекло в своем безостановочном беге. Они впервые взглянули друг на друга. Они рассматривали друг друга с животным интересом, подобные двум встретившимся хищникам. Наконец, один из них — с заплывшим глазом — пожал плечами и оглядел камеру. Здесь имелось трое нар, устланных соломой и накрытых покрывалами. Немой занимал дальние.

Мужчина с разбитой губой указал рукой на жалкие ложа.

— Единственная свобода, которая осталась у нас, — ухмыльнулся он, — это возможность выбрать себе кровать. У вас есть какие-нибудь предпочтения?

Другой шлепнулся на ближайшие нары.

— Здесь не железная дорога, — вздохнул он. — По ходу движения или против…

Он вытянул ноги и скрестил руки за головой.