Читаем Подменыш [Fan Edit] онлайн бесплатно

Наверное, тот, кто найдёт эти бумаги, поразится простодушию автора, спрятавшего их под камнем, вместо того, чтобы бросить в почтовый ящик, или картотечный шкаф, или, на худой конец, поместить в краеугольный камень, словом, в те места, которые считаются наиболее разумными для хранения таких сочинений. Но в сложившихся обстоятельствах не разумнее ли спрятать документы, подобные этим, в чреве сухой пещеры, как я и сделал?

Ведь если здание построено как следует, будущее пощадит его, обратив в святыню; а если сыновья ваших детей не сочтут его достойным сохранения, сочтут ли они письма строителей достойными прочтения? И всё-таки это более надёжный способ, чем картотечный шкаф. Скажите по совести, помните ли вы хотя бы один случай, когда бумаги перечитывались после того, как попали туда, если не считать тех случаев, когда какой-то скучающий клерк проводит очередную инвентаризацию? Да и кто будет их искать?!

Здесь, под нависающим над водой берегом, на отмели, живёт гигантская кусающаяся черепаха с твердокаменным крючковатым клювом, и весной, когда водяная дичь вьёт гнёзда и несёт яйца, она любит проплывать под птенцами бесшумно, как тень. Иногда они успевают разок пикнуть, когда она хватает их за лапки, и поэтому у них куда больше жизни, чем будет у этих листочков, как только над ними с клацаньем сомкнутся чугунные челюсти почтового ящика.

Замечали вы когда-нибудь, как жаждет он сомкнуться, когда вы отнимаете руку? Невозможно вместо адреса написать на конверте «В Будущее» — ящик всё перечеркнёт и поставит сверху штамп: «В отдел мёртвых писем».

И всё же я должен рассказать одну историю; а нерассказанная история — это что-то вроде преступления.

Мой отец умер, когда я служил в армии и находился в Корее. Дело было до вторжения Севера, и предполагалось, что я помогаю капитану обучать взрывному делу солдат Республики Корея. Командование дало мне отпуск по семейным обстоятельствам, как только из госпиталя в Буффало пришла телеграмма с известием, что мой отец совсем плох. Полагаю, все действовали с наивозможной скоростью (во всяком случае, за себя я могу говорить с уверенностью), но он умер, пока я летел над Тихим океаном. Я заглянул в гроб, где голубая шёлковая обивка доходила до его задубевших, коричневых щёк и стискивала трудовые плечи, и вернулся в Корею. Он был последним, кто оставался из моей семьи, и теперь для меня всё изменилось.

Нет особого смысла долго расписывать то, что случилось потом: всё можно прочитать в протоколах военно-полевого трибунала. Я был одним из тех немногих, кто остался в Китае, не первый и не последний из тех, кто изменил своё мнение ещё раз и вернулся домой. Я был также одним из тех немногих, кому пришлось предстать перед судом; скажем так — некоторые из заключённых, сидевших вместе со мной в лагере для военнопленных, запомнили то, что там творилось, иначе. Словом, вам вряд ли это понравится.

Находясь в Форт-Ливенворте, я принялся размышлять, как нам жилось в Кассонсвилле до того, как умерла мама, о том, как отец мог пальцами согнуть здоровенный гвоздь, а я пять дней в неделю ходил в школу Непорочного Зачатия. Кажется, мы уехали за месяц до того, как мне предстояло пойти в пятый класс.

Освободившись, я решил вернуться туда и оглядеться, прежде чем заняться поисками работы. У меня оставалось четыреста долларов, положенных на солдатский депозит ещё до войны, и я хорошо усвоил искусство жить экономно. В Китае этому учишься.

Я хотел посмотреть, действительно ли река Канакесси кажется такой же гладкой, как прежде, и вправду ли детишки, с которыми я играл в софтбол, переженились друг на друге, и какими они стали сейчас. Казалось, прежняя часть моей жизни будто бы отвалилась, и мне хотелось вернуться и взглянуть на этот обломок. Был там один толстый парнишка, который не мог связать двух слов и смеялся по всякому поводу, но я забыл его имя. Зато вспомнил нашего подающего, Эрни Коту, веснушчатого, с выступающими верхними зубами, который учился в моём классе; его сестра была нашей центровой, когда мы не могли найти кого-то другого, и жмурилась до тех пор, пока мяч не бухался перед ней о землю. Питер Пальмиери вечно хотел играть в викингов или кого-то в этом роде, и довольно часто заставлял и нас хотеть того же. Его старшая сестра Мария командовала нами и по-матерински воспитывала нас с высоты своего почтенного тринадцатилетнего возраста. Где-то на заднем фоне маячил ещё один Пальмиери, младший братишка Пол, который «хвостиком» ходил за нами, во все свои карие глазищи следя за тем, что мы делали. Должно быть, в то время ему было года четыре; он никогда ничего не говорил, но все мы считали его ужасным надоедой.

С транспортом мне повезло, так что из Канзаса я выбрался довольно быстро. Через пару дней я прикинул, что уже следующую ночь проведу в Кассонсвилле, но похоже, что рядом с небольшой гамбургерной, где от федеральной автомагистрали ответвлялось шоссе штата, удача мне изменила. Почти три часа пришлось простоять, подняв большой палец, прежде чем парень в старом «Форде»-универсале предложил меня подбросить. Я промямлил «Спасибо» и бросил сумку-«самоволку» на заднее сиденье ещё прежде, чем присмотрелся к водителю. Рядом со мной сидел Эрни Кота, я узнал его с первого взгляда, хотя дантист потрудился над его зубами, и теперь они не выпирали из-под верхней губы. Я немного позабавился, стараясь напустить тумана, прежде чем он понял, кто перед ним, ну а потом мы, как всякие однокашники, встретившиеся после долгой разлуки, принялись благодушно болтать о прежних временах.

Припоминаю, как мы проехали мимо босого малыша, стоявшего на обочине дороги, и Эрни сказал:

— Помнишь, как Пол вечно путался под ногами, и однажды мы натёрли ему волосы коровьей лепёшкой? А на следующий день ты рассказывал, какую взбучку получил за это от Мамы Пальмиери.

Такие подробности давно выветрились у меня из памяти, но стоило Эрни упомянуть об этом, и всё вернулось.

— Слушай, — заметил я, — просто позор, как мы издевались над этим мальчишкой. Он считал нас важными шишками, а мы за это заставляли его страдать.

— Ничего с ним не сделалось, — отмахнулся Эрни. — Погоди, вот увидишь его! Он уложит нас одной левой!

— Семья до сих пор живёт в городе?

— Ещё бы! — Эрни позволил машине чуть съехать с асфальта, и из-под колёс, прежде чем он выровнял её, выбросило струю пыли и щебёнки. — Никто не покидает Кассонсвилль. — На секунду он оторвал глаза от дороги, чтобы взглянуть на меня. — Знаешь, что Мария теперь медсестра у старого дока Уитте? А родители купили маленький мотель на краю ярмарочной площади. Хочешь, подвезу тебя туда, Пит?

Я спросил, сколько они берут за номер, а он ответил, что довольно недорого, и поэтому, раз уж мне всё равно нужно было где-то приземлиться, охотно согласился. Пять-шесть миль пролетели в молчании, прежде чем Эрни снова заговорил:

— Эй, а помнишь большую драку, что вы вдвоём устроили? Там, у реки. Ты хотел привязать камень к лягушке и зашвырнуть её в реку, а Мария не давала. Ну и потасовка вышла!

— Это была не Мария, а Питер, — поправил я.

— Ты спятил, — выпалил Эрни. — Это было, должно быть, лет двадцать назад! Питер тогда ещё даже не родился!

— Ты, должно быть, имеешь в виду другого Питера. Я говорю о Питере Пальмиери, брате Марии.

Эрни пялился на меня очень долго, и я уже начал бояться, что мы слетим в кювет.

— Я говорю о нём же, — выдавил он, — вот только Питер — ещё ребёнок, ему сейчас лет восемь-девять, не больше. — Он снова бросил взгляд на дорогу. — Ты имеешь в виду Пола, только вот подрался-то ты с Марией; Пол тогда едва научился ходить.

Мы снова замолчали на несколько минут, и это дало мне время вспомнить ту стычку на берегу реки. Наша компания, четверо или пятеро, подошла к тому месту, где мы всегда привязывали ялик, на котором добирались до нашего каменистого бесплодного островка посреди русла. Мы собирались поиграть в пиратов или что-то подобное, но оказалось, что ялик отвязался от причала и уплыл. Питер попытался уговорить нас поискать его ниже по течению, но всем было слишком лениво. Это был один из тех жарких, душных летних дней, когда пыль висит в воздухе; тех дней, когда почему-то ужасно хочется кого-нибудь вздуть. Каким-то образом я поймал лягушку, и в голову мне пришла идея поэкспериментировать.

Затем я припомнил, что Эрни был прав по крайней мере частично. Мария попыталась меня остановить, и я попал ей камнем прямо в глаз. Но не это было большой дракой. Драка была с Питером, который затем пришёл отомстить за сестру, с Питером я катался в колючих сорняках, рыча и царапаясь, скользя пальцами по мокрой от пота коже. Эрни был прав в том, что Пол был всего лишь ребёнком, и что с Марией была потасовка; но именно Питер заставил меня, наконец, срезать верёвочку с лягушачьей ноги и отпустить беднягу. Стоя бок о бок, мы наблюдали, как маленькая зелёная попрыгунья скачет к воде, и в этот момент, когда до спасения остался всего один прыжок, я выбросил руку и внезапно, быстро, вонзил в неё широкий клинок моего скаутского ножа, пришпилив лягушку к илистому берегу.

Мотель Пальмиери назывался «Кассонсвилльский Приют Туриста». Он состоял из десятка белых коттеджей и здания дома с кафе, выступавшим за линию фасада, служа опорой огромному знаку, который говорил ЕШЬ — словно Будда, повелевающий кузнечику.

Мама Пальмиери, к моему удивлению, мгновенно узнала меня и чуть не задушила поцелуями. Сама она почти не изменилась, только волосы чуть поседели на висках, но основная масса была такой же чёрной и блестящей, как раньше; и хотя она всегда была полной, полнее не стала. Возможно, выглядела чуть менее внушительно. Папа, хоть и подарил мне одну из своих редких улыбок, вряд ли на самом деле узнал меня.

Сам он был невысоким, смуглым, малоразговорчивым мужчиной с философским отношением к жизни, и думаю, люди, встретив их впервые, обычно предполагали, что в этой семье верховодит Мама. На самом же деле она считала его непогрешимым в случае любой беды. И, с практической точки зрения, Мама была почти права, ибо муж обладал неистощимым терпением и каменно-несокрушимым здравомыслием сицилийского ослика, то есть всеми теми качествами, которые делали это упрямое животное традиционным компаньоном странствующих монахов и пустынных крыс.

Пальмиери хотели, чтобы я остановился в комнате Марии (она отправилась в Чикаго на какой-то семинар медсестёр и должна была вернуться только к концу недели), да ещё в качестве гостя, и настояли, чтобы я питался вместе с семьёй. Но я заставил их сдать мне коттедж за пять долларов в день (они клялись, что это полная оплата), зато насчёт еды пришлось уступить. Мы всё ещё болтали, перескакивая, как всегда в таких случаях, с одной темы на другую, когда пришёл Пол.

Ни за что не узнал бы его, если бы встретил на улице, но он понравился мне с первого взгляда: высокий, широкоплечий, смуглый, серьёзный парнишка с красивым профилем, о существовании которого он никогда не подозревал и, возможно, никогда не узнает.

Представив нас друг другу, Мама забеспокоилась насчёт ужина и стала гадать, когда явится домой Питер. Пол успокоил её, заверив, что проехал мимо Питера, болтавшегося вместе с шайкой приятелей на выходе из города. Он сказал, что предложил подвезти брата, но тот отказался.

Было в его словах что-то, отчего мне стало не по себе. Я вдруг вспомнил, как Эрни уверял, будто Питер младше Пола, и Пол почему-то производил то же впечатление. На нём был свитер с эмблемой колледжа, а его манеры — дерзость пополам с неуверенностью — выдавали мальчишку, старавшегося быть мужчиной, однако похоже, он говорил о ком-то гораздо младше себя.

Чуть погодя мы услышали, как хлопнула сетчатая дверь и чьи-то лёгкие, быстрые шаги. Увидев его, я понял, что с самого начала ожидал именно этого. Это был Питер, и ему было на вид лет восемь. Не просто какой-то похожий на итальянца парнишка, а именно Питер, с его острым подбородком и чёрными глазами. Он, кажется, совсем меня не помнил, а Мама всё хвасталась, что, мол, немногие женщины в пятьдесят способны произвести на свет здорового сына. Этой ночью я лёг спать пораньше.

Естественно, весь вечер я был как на иголках, ожидая услышать, что им что-то известно обо мне; но, засыпая, думал только о Питере и долгое время был не способен сосредоточиться ни на чём ином.

Назавтра была суббота, и поскольку у Пола оказался выходной (летом он обычно подрабатывал), он предложил покатать меня по городу. Он водил «Шеви» пятьдесят четвёртого года, который, по сути, заново собрал своими руками и очень этим гордился.

После того, как мы осмотрели все обычные «достопримечательности» (в Кассонсвилле это не займёт много времени), я попросил приятеля переправить меня на речной островок, где мы часто играли мальчишками. Пришлось прошагать пешком почти милю, потому что в этом месте дорога проходила довольно далеко от реки, но здесь была тропа, проложенная детьми. Потревоженные кузнечики волнами разлетались перед нами в сухой траве.

Подойдя к самой воде, Пол удивлённо протянул:

— Странно, здесь обычно швартуют лодочку, на которой ребятня добирается до острова.

Я смотрел в сторону острова и заметил у края воды привязанный к кусту ялик. Точно таким же мы пользовались, когда я сам был мальчишкой, и кто знает, может, это он и был. Но куда больше меня интересовал сам остров. Он оказался гораздо ближе к берегу (собственно, и сама Канакесси была куда у́же), чем мне запомнилось, но это было ожидаемо, так как всё в Кассонсвилле съёжилось, включая и сам город. Поразило меня то, что остров, напротив, увеличился в размерах. В центре находилась возвышенность, почти холм, который сползал вниз и забирался вверх, обрываясь на том краю, что выше по течению, а на том, что внизу, тянулся длинной полосой пустоши. Целиком остров занимал четыре-пять акров.

Через несколько минут мы увидели на острове мальчика, и Пол крикнул ему, чтобы тот грёб к нам на лодке. Парнишка послушался, и Пол сел за вёсла, переправив нас троих обратно. Помню, как боялся, что ялик пойдёт на дно под нашим весом; молчаливой воде не хватало всего дюйма, чтобы перехлестнуть через борта, несмотря на то, что мальчик ржавой банкой вычерпывал лужу на дне, облегчая лодку.