Читаем Подлеморье. Книга 1 онлайн бесплатно

Все трагически совпало.

В кузове машины не оказалось места для собаки, пришлось ее оставить дома.

Когда он соскочил с машины и углубился в тайгу, в самой тайге произошло событие: медведь, попавший еще в позапрошлую ночь в забытую каким-то браконьером петлю, наконец порвал поржавевший тонкий стальной трос и начал метаться от боли и ярости. Лапа его была изрезана до кости, ощущение свободы вылилось в бешенство.

Зверь случайно оказался на таежной тропе, случайно столкнулся с человеком. Собака могла бы учуять зверя, предупредить охотника, но она осталась дома.

Охотник успел сорвать с плеча ружье, а медведь выбил его из рук и обнял. Разъяренный зверь и человек начали бороться.

Человек был опытным таежником. Он уперся руками в грудь зверя и стал отчаянно крутить головой, увиливая от медвежьей лапы. Медвежьи когти, вцепившись в затылок, могли содрать кожу с головы прямо на лицо, на глаза — это смерть! Когти рвали лоб и щеки, но до затылка не доставали. А руки, упертые в медвежью грудь, слабели, оскаленная пасть надвигалась. И тогда человек решился на последнее средство — сунул левую руку прямо в пасть, поглубже в глотку: на, подавись! Медведь мотнул головой, рука хрустнула, захрустели кости и на медвежьих зубах.

Но это на долю секунды остановило агрессивность зверя. Правой рукой удалось выдернуть из-за пояса нож.

Нож вошел выше сердца, должно быть, пробил аорту, так как кровь из раны ударила тяжелой струей, залив человека. И человек и медведь попятились друг от друга. Медведь свалился, сделав три шага.

А человек пошел обратно к дороге. Сначала он отсчитывал по сто шагов и ложился. Вставал, снова делал сто шагов, снова ложился. Потом он стал ложиться через пятьдесят шагов, потом через двадцать пять, наконец, пополз…

Он так и выполз на дорогу и… потерял сознание. Первая же машина подобрала его, доставила в больницу. Там насчитали тридцать семь ран и несколько переломов.

Не прошло и месяца, как он сбежал из больницы — надоело! А скоро уже бродил по тайге с ружьем, промышляя соболя.

Эта история, достойная пера Джека Лондона, случилась с Михаилом Ильичом Жигжитовым, автором той книги, которую вы сейчас открыли.

У меня как-то при знакомстве с Жигжитовым сорвалось с языка: «Дерсу Узала, взявшийся за перо». Но, строго говоря, это не совсем так.

Да, Михаил Жигжитов — таежный охотник. Да, в труднейшей охоте — соболевании — он считался едва ли не лучшим добытчиком. Да, он, возможно, мог бы посоперничать в «звериной науке» с самим легендарным Дерсу — прочитать по следу, кто прошел, когда прошел, устал зверь или бодр, что делал, что намеревается делать, разгадать даже характер. Но Жигжитов вовсе не дремучий лесовик, дитя природы. До того как стать охотником-профессионалом, он был школьным учителем, знаком с русской литературой, знает монгольский язык, читал старинные монгольские книги.

Писатель — создатель культуры, но не изобретатель ее. Те духовные ценности, которые он преподносит читателю, уже до него существовали в народе. Писатель лишь замечает и переосмысляет, он добытчик золота, нелегким трудом перерабатывающий тонны породы, но не алхимик. Без того, что заложено в народе, писатель — бессмыслица.

Заложено в своем народе, частью которого является сам писатель… Но с Михаилом Жигжитовым тут возникает некоторое осложнение. Он вырос в том краю, где живет не один народ, а несколько — буряты, эвенки, русские… У каждого из них свои обычаи, свои традиции, свои национальные особенности, своя нажитая культура. Это сказывается во всем, даже в бытовых мелочах. Русская женщина, например, не считает позором пролить слезу при расставании, бурятка же в этом случае никогда не плачет — таков обычай. Эвенк при встрече не целует сына, а обнюхивает его голову. Русские песни не схожи с бурятскими, бурятские легенды отличаются от эвенкских. Но между народами в этом краю нет строгих границ, все перемешаны, тесно общаются, занимаются одними делами, одному и тому же радуются, от одного страдают. Жизнь так переплела народности, что отделить их друг от друга почти невозможно. Даже в самом писателе Жигжитове сказывается это переплетение — он бурят по национальности, но пишет на русском языке, считает его родным.

Тут мы подходим к одной из особенностей творчества Жигжитова. Оно богато уже тем, что питается из нескольких национальных источников. Писатель прекрасно знает жизнь бурят, русских, эвенков. Нельзя это не отметить и нельзя не позавидовать.

Но необычно не только население, необычен и сам край — Байкал… На планете нет другого такого удивительного озера. Бездонное по глубине, размашистое, как море, с самой чистейшей водой на свете, с редчайшими породами рыб, оно лежит среди величественных гор и не менее величественных лесов. Байкал — постоянный и едва ли не главный персонаж произведений Жигжитова. Глобальная исключительность Байкала — «жемчужина земли»! — не может не накладывать исключительный колорит и на творчество писателя.

Прекрасный, величественный край, однако, суров, «славное море, священный Байкал» капризен, люди, живущие возле него, — рыбаки и охотники — постоянно сталкиваются с опасностями, их существование — сплошная борьба. И в этой борьбе, идущей уже много веков, сложились сильные, необузданные характеры. Люди Прибайкалья порой неумеренно дики, как дика и своенравна природа, их окружающая. Сильные характеры из жизни переходят на страницы книги Михаила Жигжитова.

Есть еще одно немаловажное, которое никак нельзя обойти, разбирая творчество писателя, — история. Чуть ли не со времен Курбата Иванова, в 1643 году открывшего русским Байкал, сюда стремились те, кому тесно было на родной стороне — люди кипучей энергии, безумной отваги, всепобеждающей напористости и неутоленного предпринимательства. Вместе с пытливыми землепроходцами шли авантюристы, с честными служаками царю и отечеству — рыцари наживы, а подчас и просто лихие разбойнички. А затем, гремя кандалами, двинулись сюда этап за этапом ссыльные. Именно здесь была та легендарная, холодная, самая глубинная Сибирь, куда царская власть сбывала всех неугодных, нарекая их преступниками. Такой-то не дотягивает до виселицы, послать его в места, куда Макар телят не гонял! И человек шел, шел, шел через российские просторы и, если оставался жив, попадал на Байкал. Декабристы, польские патриоты, революционеры разных партий и направлений, люди высочайшей самоотверженности, чистых помыслов, обширных знаний, глубокой культуры! А вместе с ними опять же плыла мутная пена общества — убийцы, воры, зарвавшиеся по-крупному мошенники, разных мастей Иваны Непомнящие Родства.

Наконец, в Байкал и Забайкалье потянуло дельцов. Но золоте, на пушнине, на рыбе, как грибы, стали расти разнокалиберные капиталисты — от мелких хищников, робко срывающих куш за бутылку водки, до матерых миллионеров, чье влияние распространялось на всю Россию. И мелкие хищники, и крупные воротилы одинаково пребывали в варварстве — обман, насилие, прямое вымогательство царили на берегах Байкала.

Писатель, использующий столь обширный, яркий материал, непременно должен обогатить читателя. А если к тому же этот писатель — плоть от плоти, кровь от крови представитель столь насыщенной жизни, абориген удивительного края, то, можно сказать, читатель получает это богатство из первых рук.

Я не ради развлекательности начал свое предисловие с экзотического эпизода — единоборства автора с медведем. Просто хочу этим подсказать читателю, что такому автору нет нужды заниматься сочинительством, правда, с которой он сталкивается, куда сильней любого вымысла.

Жигжитов продолжает жить в Баргузинском районе, в деревне Максимиха на берегу Байкала. В самом же районном центре Баргузине стоит памятник тем, кто защищал во время гражданской войны Советскую власть в Байкальском Подлеморье. Их зверски замучили семеновцы. Среди замученных Иннокентий Мельников, сын купца, порвавший с отцом, вставший на сторону обездоленных рыбаков. Он вошел в роман Жигжитова, чтоб прожить вторую жизнь. Маленький штрих тесной связи действительности и литературы.

Я не собираюсь здесь разбирать роман «Подлеморье». Зачем читателю подсовывать свое виденье, свои оценки — понимай, мол, так-то и так-то, не иначе. Это попахивает оскорбительным недоверием — не обладаешь-де достаточным вкусом, не дорос до самостоятельности, нужна литературная нянька. Я просто представил вам автора, в его же произведении разбирайтесь сами.

В. Тендряков

Из широко распахнутых дверей вывалились двое пьяных в обнимку: крепкий, среднего роста Король и высокий, широкий в плечах Магдауль.

— Эй, Король, я хочу любить Верку! — кричит на ухо другу тунгус.

— Пра!.. Давай едем в Бирикан! Я те приведу Верку!

— Я Верку лечил. Ногу ей ладил.

— Ногу-то ты ей выпользовал хорошо. Она теперь отплясывает куды с добром.

— Мине учила сам Воуль! А Воуль-то охо-хо!..

По всему видно, что соболятники вырвались из подлеморской глухомани с богатой добычей. Гордая осанка, победно поблескивающие глаза говорили: ловко они проскочили через гольцы, где гигантские навивы[1] снега еле держатся и могут свалиться даже от звука голоса: тогда помчится вниз снежная лавина, вырывая с корнями деревья, сокрушая все на своем пути… и поминай как звали охотников. Но этого, слава богу, не случилось, и они вынесли из Подлеморья восемь головных собольков. Четырех отдали купцу — Михаилу Леонтьевичу. Он завез их на промысел в Шагнанду еще до Покрова дня, снабдил харчишком и провиантом — за это вынь да положь половину добычи без оплаты. А как же иначе-то быть? С покон веку так заведено в Подлеморье.

— Магдауль!.. Эй, растакут твою тунгусину! — неистово кличет Король затерявшегося за углом товарища.

— Погоди, Король, я думай, ехать, нет. Верка будет любить, нет? — медленно раскачиваясь, подошел наконец к саням.

— Чево думать, дурак! Она же вдова… Без мужика три года томится баба… Будя, не будя! — передразнивает Король эвенка и пытается затащить его в сани. Но Магдауль уперся, отталкивает друга, долдонит свое:

— Будет любить, аха?

— Но чево вы куражитесь? Ехать дык ехать! — рассердился ямщик.

— Ты, «конюшня», не обожгись! Я те кто?! — взъерошился Король. — Я ведь подлеморец!

— Не кипятись, Филантий. Михаил Леонтьич наказал мне с почестью и без утери доставить тебя к бабе, а ты с этим тунгусом возишься.

— Но-но! Тунгуса не тронь! Он, знаешь, какой?! Дык, гришь, Михаил Леонтьич велел?! Меня, паря, голой рукой не бери!.. Кто таков Король?! А?.. Он есть великий соболевщик! Во как баит про меня Михаил Леонтьич. Лозовский-то мой — голова! А тунгуса мово не тронь! — Король обнял друга и заорал:

…Утром Магдауль проснулся под столом в просторной русской избе. По дому, щекоча нос, разносился приятный запах жарева. У пылающей печи со сковородником в руках суетилась высокая сухопарая женщина. За столом, обняв четвертную бутыль с водкой, спал Филантий Король.

— Эта пошто я Бирикан ехал? — спросил он у женщины.

— За водкой-змеевкой! — сердито буркнула хозяйка.

— Уй, ты пошто так баишь!

Женщина, закрыв кончиком платка рот, тихо рассмеялась.

— Вот те и уй! Наглотался за купецким столом и вместо Белых Вод прикатил в Бирикан.

— Купец Михаил Леонтьич шибко поила нас. Хороший мужик она, совсем наш.

— Хороший, пока дрыхнет… Ой, лешной! блин-то подожгла! — Черные глаза испуганно зыркнули в сторону мужа, но Король безмятежно спал. Хозяйка успокоилась и сердито добавила: — Все вы хорошие… кобелье…

Женщина презрительно поджала губы и сразу же сделалась угрюмой и неприступной. Погрустневшие глаза будто спрятались внутрь: они сейчас ничего не выражали и, казалось, вообще ничего не видели. Хозяйка двигалась бесшумно, стараясь не разбудить мужа. Ее умелые руки все делали четко и быстро.

Магдауль взглянул на стол, и у него потекли слюни. Там в большом светлом стакане ядовито поблескивала водка, обещая вселить веселье, утихомирить боль в голове, изгнать тошноту и жажду. Трясясь и жалобно мыча, словно нищий за подаянием, грязный и оборванный, подполз он к столу.

— Не буди лешего, всю ночь не дал спать, — хозяйка толкнула к краю стола стакан с водкой.

Магдауль, морщась, со стопом опрокинул его и снова ткнулся под стол, где, охраняя покой Короля, лежал его лохматый Тунгус.

…— Эй, ядрена мать, подымайсь!.. Собаки зверя облаяли! — услышал сквозь сон Магдауль.

Таежник с трудом открыл глаза и приподнял голову.

Над ним — Король. Небольшие, мутно-серые хмельные глаза ободряюще смеются и заговорщицки подмигивают.

Короля не узнать!

— Уй, паря, Король, ты? Однако сон вижу, а? — Магдауль снова уронил голову.

Король — мужик задиристый и куражливый. Не дай бог, если выйдет он из Подлеморья с хорошим промыслом: надоест с пьянством и дебоширством и родне и соседям. Пока не пропьет всех соболей — не успокоится. А протрезвится — добрейший человек. Если и укорят его, он удивленно раскроет светло-серые глаза, улыбнется виновато: — «Эка грех какой! Пошто не отбуцкали как след? Это тунгусска кровь взыграла. Бабка-то моя тунгуска, из самагирского роду была выкрадена. А деда и вовсе неча хвалить — жива каторга… Борони бог, каких я кровей! Ишо ладно, што умею совладать с собой. Простите уж Короля дикова».

Липистинья сегодня утром стаскала на себе Короля в баню, отхлестала огненно-горячим березовым веником, отмыла полугодовую грязь. Надела на него голубую чесучовую рубаху, натянула новенькие плисовые штаны и сама же обула в добротные, с блестящими пряжками ичиги.

…Магдауль не может поднять голову. Белый свет кажется ему темно-багровым жарким месивом, в котором он беспомощно купается, и кажется ему, что вот-вот он погрузится в эту пучину и подохнет, словно волк, сожравший кусок мяса, начиненный стрихнином.

— Ох, Король, издохну, м-м! — мычит эвенк.

— Вот ведь шаманско отродье!.. Душа-то, поди, из ада в рай просится? — смеется Филантий.

— Аха, паря, дай глотку мочить.

— Нет, сначала умой рожу, седни масленица — христиане блины лопают!.. Э, паря, забыл! Баня горяча, иди мыться. Липистинья, дай-ка чего-нибудь из одежки!

Кое-как очухался Магдауль в предбаннике.

— Тьфу, язва! Чуть не издохла, — отплевывается таежник.

Но когда, переодевшись в чистую одежду, перешагнул порог празднично убранной русской избы, он сразу же почувствовал, каким тяжким грузом давила на него и сковывала все его тело многолетняя грязь.

Все еще у печки суетилась разрумянившаяся хозяйка.

— Огде Король?

— Уехал гостей звать.

На миг на Магдауле остановились две черные смородинки и от удивления расширились.

— Гляньте-ка, девоньки! Да он мужик-то еще какой бравенный! — вырвалось у хозяйки.

— Какой девка? Какой мужик? — не поняв смысла слов ее, удивленно переспросил таежник.