Читаем Подход онлайн бесплатно

Въ деревню Колдовино въхала, такъ называемая, купеческая телжка, окрашенная въ свтло-синій цвтъ съ красными и черными полосками по связямъ и спицамъ колесъ. Въ телжк сидлъ коренастый, грузный, среднихъ лтъ человкъ торговой складки, въ новомъ картуз съ глянцевымъ козыремъ и въ синей чуйк, опоясанной краснымъ кушакомъ. Вся фигура его съ рыжеватой подстриженной бородой и лоснящимся, заплывшимъ жиромъ лицомъ отличалась благообразіемъ и напоминала почему-то лавочнаго кота. Въхавъ въ деревню, онъ тотчасъ же осадилъ сытую лошадь и шагомъ похалъ по грязи. А грязь была по случаю осенняго времени непролазная. Колеса вязли въ ней чуть не по ступицу. Лошадь, мрно ступая и позвякивая маленькимъ бубенчикомъ и мдными бляхами франтовской деревенской сбруи, еле тащила телжку. Направо и налво стояли избы, крытыя тесомъ, и показывающія нкоторое благосостояніе крестьянъ Кое-гд въ маленькихъ окошечкахъ виднлись кумачевыя и блыя занавски, на подоконникахъ стояли чахлыя растенія въ горшкахъ, а въ окн одной избы выставленъ былъ даже гипсовый купидонъ, стоящій на колняхъ со сложенными руками. Былъ праздникъ, послобденное время. Кое-гд у воротъ сидли мужики и бабы. Завидя прозжающаго человка, они ему кланялись, а тотъ, самымъ ласковымъ, самымъ почтительнымъ манеромъ снимая картузъ, тоже отвчалъ на ихъ поклоны. Дохавъ до избы, на воротахъ которой была доска съ надписью «староста», онъ остановилъ лошадь и сказалъ стоящей въ калитк двушк въ яркомъ расписномъ платк на голов:

— А ну-ка, на счастье, не дома ли голова-то деревни? Семенъ Михайлычъ дома?

— Тятенька? переспросила двушка. — Дома. Сейчасъ только отхлебали мы и онъ лежитъ на лавк.

— Ну, вотъ и отлично. Стало быть, можно засвидтельствовать почтеніе голов деревни, проговорилъ прозжій и, кряхтя, сталъ вылзать изъ телжки, — Лошадь-то я, умница, къ воротамъ… Вотъ тутъ черезъ столбъ возжи перекину — она и не уйдетъ. Лошадь смирная. Дочка Семена Михайлыча будешь? спросилъ онъ двушку.

— Невста. Замужъ пора. На-ка теб пяточекъ мятныхъ пряничковъ — позабавься. Своимъ ребятишкамъ домой везу, а ужъ съ тобой подлюсь.

Онъ ползъ въ карманъ чуйки, вытащилъ нсколько блыхъ круглыхъ пряниковъ и подалъ двушк.

Въ окно избы, между тмъ, глядла уже голова пожилой женщины, повязанная коричневымъ платкомъ, и что-то шевелила губами. Когда прозжій прошелъ черезъ калитку на дворъ, на крыльц его встртила рослая фигура пожилого мужика въ ситцевой рубах и въ жилетк, въ опоркахъ на босую ногу и съ всклокоченной головой.

— Аверьянъ Пантелеичъ! Какими судьбами? заговорилъ мужикъ.

— ду мимо изъ Крюкова отъ обдни, вижу вывска «староста», какъ, думаю, не захать къ начальству деревни! Здравствуй, Семенъ Михайлычъ, отвчалъ прізжій.

— Милости просимъ, милости просимъ. Сейчасъ можно и самоваръ поставить.

— Не для самовара пріхалъ, а чтобы засвидтельствовать почтеніе. Вотъ трактира-то у васъ въ деревн нтъ или постоялаго двора… А то самъ бы я тебя сейчасъ въ трактир и чайкомъ, и горькимъ до слезъ удовлетворилъ. А трактира нтъ — ну, и аминь.

— Міръ не хочетъ питейное заведеніе въ деревн открывать. Что жъ ты подлаешь съ міромъ-то? Ничего не подлаешь. Три раза въ мое староство тутъ торговые люди набивались съ заведеніемъ — ни-ни. Деревня большая, мужики есть и не ослабшіе, а вотъ не желаютъ, да и что ты хочешь.

— Да, да… А было бы, такъ сказать, благоустройство для деревни и все эдакое. А вотъ теперь въ праздникъ посл обдни и вздумалъ бы кто горькимъ до слезъ позабавиться, а взять-то и негд. Я не ради пьянства говорю, а ради пользительности живота и все эдакое.

— Не хотятъ, отказываютъ, еще разъ повторилъ хозяинъ.

— Знаю, знаю. А что хорошаго? Хорошаго ничего…

— Стаканчикъ-то для тебя, Аверьянъ Пантелеичъ, у меня, впрочемъ, всегда найдется.

— Да я не для себя. Я къ слову. Я самъ кабатчикъ, мн, по настоящему, водки-то и нюхать не слдуетъ. Да…

— Вводи лошадь-то на дворъ. На лошади вдь пріхалъ. Семъ-ка я ворота отворю, приглашалъ гостя хозяинъ.

— И у воротъ постоитъ… Лошадь смирная… Хорошо, говорю, что вотъ я запасливый человкъ и ду, такъ у меня всегда съ собой бутылка водки на всякій случай въ телжк… Кому въ гостинецъ, кому такъ… И все эдакое…

— Грушка! Вводи Аверьяна Пантелеича лошадь! крикнулъ хозяинъ дочери, распахнувъ ворота. — Зачмъ ей на улиц-то стоять? Пусть подъ навсомъ… Можно и корму задать.

Двушка въ яркомъ расписномъ платк стала вводить во дворъ лошадь. Прізжій сунулъ въ телгу подъ сиднье руку, порылся въ сн, вытащилъ оттуда бутылку водки и, подавая ее хозяину, сказалъ:

— На-ка вотъ теб гостинцу отъ моихъ плодовъ земныхъ. Кабатчикъ не сетъ, не жнетъ, а плоды-то земные у него все-таки есть, хе-хе-хе… Бери, не стыдись. Везъ дьячку за выписку метрики, да не повстрчалъ его; такъ ужъ теб…

— Спасибо, спасибо… заговорилъ хозяинъ, принимая бутылку. — Прошу въ избу, гость дорогой.

— Постой… Есть и для супруги гостинецъ. Какъ ее по имени и отчеству величать-то?

— Фекла Ивановна… Ну, да что ей… конфузливо отвчалъ хозяинъ.

— Есть и Фекл Ивановн полфунтика чайку. Везъ дьячих, да вотъ не захалъ къ нимъ, — ну, а вотъ оно и кстати. На-ка…

Прізжій засунулъ опять руку въ сно, вытащилъ свертокъ съ чаемъ и подалъ его старост.

— Самъ ужъ ей дашь, самъ… Входи въ избу-то… Недолюбливаетъ она тебя, что мы, вотъ, проздомъ черезъ Быково у тебя въ заведеніи гуляемъ, ну, а теперь задобрить ее можешь.

— Ну, ладно… Э-эхъ! Бабы, вдь он неразумны, оттого и ругаютъ насъ. Непонятіе къ жизни, оттого и недолюбливаютъ. А мы, вотъ, всей душой рады… Постой, умница, постой лошадь-то ставить. Семъ-ка я еще въ телжку слазаю. Есть у меня тамъ и для ребятишекъ гостинецъ. Жестяночка монпасье. Везъ дьячковымъ дтишкамъ, ну да не видалъ ихъ, такъ вотъ оно и кстати пришлось.

— Что это ужъ ты больно много… замтилъ староста.

— Супругу твою задобрить хочу, чтобы полюбила. Бери-ка вотъ, бери…

Прізжій въ третій разъ засунулъ въ сно руку и вытащилъ коробку монпансье.

— О! Да у тебя тамъ цлая лавка! сказалъ староста, принимая коробку.

— Неисчерпаемый источникъ, это точно. Добръ вдь я, ну, и хочется людямъ угодить, сказалъ прізжій и, подмигнувъ, прибавилъ: — Пошарить, такъ и еще найдется. Рдко зжу — ну, и все эдакое…

Онъ вошелъ на крыльцо и тотчасъ же спохватился.

— Ахъ, да… Есть у васъ старушка-бабушка. По старымъ годамъ своимъ она, поди, чаю-то съ сахаромъ не пьетъ, за грхъ считаетъ, такъ вотъ ей фунтикъ изюмцу на чаепитіе, сказалъ онъ.

— Пьетъ, пьетъ и съ сахаромъ, отвчалъ староста.

— Ну, все равно. Бери. Изюмъ хорошій. Крестниц везъ. Крестница у меня есть въ Крюков. Михайлы Сидорова дочка. Ну, да не видалъ ея тамъ, такъ и ладно. А вашей бабушк на старые зубы годится.

Прізжій снова рылся въ телжк и наконецъ, доставъ оттуда два свертка, произнесъ:

— Бери ужъ кстати и пятокъ лимоновъ… По хозяйству пригодится. Хотлъ отцу Василію, да посл обдни не потрафилось зайти къ нему. Бери, бери… Одинъ изъ лимончиковъ разржемъ и съ нимъ чаю напьемся.

— Да ужъ больно много ты гостинцевъ-то… церемонился хозяинъ, недоумвая, что значатъ вс эти дары.

— Бери… Не стыдись, коли даютъ. Вдь я же у тебя угощаться буду.

— Ну, благодаримъ покорно. Спасибо.

Хозяинъ взялъ дары и послдовалъ вмст съ гостемъ въ избу.

Кабатчикъ Аверьянъ Пантелеичъ входилъ за старостой въ избу, кланялся старостих и, какъ говорится, разсыпался мелкимъ бсомъ.

— Матушка, Фекла Ивановна, здравствуйте! голосилъ онъ съ сіяющей во всю ширину лица улыбкой. — Голубушка, добраго здоровья! хали мимо отъ обдни изъ Крюкова — какъ, думаю, къ главнокомандующему деревни по пути не захать! Человкъ онъ большой, властный, міромъ излюбленный, такъ какъ ему почтеніе не отдать. Вотъ кстати и гостинчика примите во все свое удовольствіе. Везъ на погостъ дьячку и дьячих, да не трафилось увидать ихъ, такъ ужъ вамъ все это съ пріятствомъ кушать.

— Милости просимъ, Аверьянъ Пантелеичъ, милости просимъ… приглашала старостиха кабатчика. — Садитесь, такъ гость будете. Вотъ пожалуйте сюда въ горницу.

— Сядемъ, сядемъ. А гд же бабушка, старушка божья? У меня и ей есть гостинецъ.

— А вонъ бабушка на печи лежитъ. Лежаночка у насъ, такъ ужъ она завсегда на ней.

Кабатчикъ прошелъ въ чистую, оклеенную обоями горницу старосты, въ которой стоялъ комодъ со шкапчикомъ и изъ шкапчика выглядывала чайная посуда. На шкапчик высились два пузатые самовара. У стны подъ окнами была обыкновенная избяная деревенская лавка, а остальныя стны были заставлены кроватью съ горой подушекъ, старымъ потемнвшимъ краснаго дерева диваномъ и надъ нимъ были налплены на обояхъ дв засиженныя мухами олеографіи. Въ углу помщались иконы съ теплящейся передъ ними лампадкой.

Съ лежанки сходила босая старуха въ синемъ кубовомъ ситцевомъ сарафан. Кабатчикъ тотчасъ же подскочилъ къ ней.

— Стой, стой, бабушка, я теб помогу слзть. Стара вдь ужъ, ноги-то, поди, не наши, нагулялись тоже въ свое время, заговорилъ онъ. — Здравствуй, бабушка, здравствуй, милая. Не узнаешь нешто меня? Аверьянъ Пантелеевъ я. Вотъ теб гостинчика на здоровье.

— Да ужъ больно ты много гостинцевъ-то… проговорилъ староста. — Такъ что намъ даже и совстно.

— Что за совсть! Берите на здравіе души. Гд ребятишки-то, Фекла Ивановна? Это вотъ ребятишечкамъ полакомиться въ свое удовольствіе.

— Да на задворкахъ гд-нибудь бгаютъ.

— Такъ вотъ передайте для ихъ зубовъ работку. Пусть пожуютъ и пососутъ. Батюшки! Въ горницу-то я вошелъ, а на иконы, гршникъ, и не помолился. А все изъ-за ласковости вашей. Очень ужъ вы меня лаской заговорили.

Кабатчикъ началъ креститься на иконы и, наконецъ, по приглашенію хозяевъ залзъ за столъ въ передній уголъ, подъ образа.

— Ухъ! отиралъ онъ лицо платкомъ, озираясь по сторонамъ. — Пріятно видть, когда крестьянинъ въ такомъ достатк живетъ. Домъ у васъ чаша полная, всего есть. А все труды. Труды великое дло. Человкъ ты основательный, трезвенный, работящій, обращался онъ къ старост.

А староста между тмъ лзъ въ шкапъ и доставалъ изъ него рюмки и тарелку. Старостиха гремла самоваромъ. Черезъ десять минутъ на накрытомъ красной бумажной салфеткой стол стояли откупоренная бутылка водки, дв рюмки и лежали рыжики и холодное вареное бычье сердце, нарзанное на куски. Староста, наливъ дв рюмки, кланялся кабатчику и говорилъ:

— Кушайте.

— Ой, кабатчику-то бы не слдъ водки пить! Ну, да ужъ разв только изъ-за того, что съ хозяиномъ. Будьте здоровы.

Выпили.

— Отчего кабатчику не слдъ водки пить? спросилъ староста.

— Не подобаетъ тмъ товаромъ баловаться, которымъ самъ торгуешь, такое ужъ это правило. Начнешь баловаться, привыкнешь, да весь свой товаръ и стравишь въ себя.

— Ну, ты мужикъ не таковскій.

— Крпимся. Теперь только ради пріятства съ хорошими людьми пью, да ради немощи на манеръ лекарствія, а когда-то вдь и я шибко баловался.

— Быль молодцу не укоръ. По второй рюмочк… предложилъ староста.

— Да разв ужъ, чтобы не хромать, согласился кабатчикъ и опять выпилъ.

Староста заговорилъ, что безъ «троицы домъ не строится», «безъ четырехъ угловъ и крышу не кроютъ». Кабатчикъ при каждой рюмк оговаривалъ себя, но бутылку со старостой все-таки выпилъ. Лицо его было потно, глаза масляны. Появился самоваръ на стол.

— Вотъ это мой напитокъ! возгласилъ онъ. — Но, откровенно говоря, чаемъ люблю баловаться больше въ трактир. Совсмъ фасонъ другой. Я, вонъ, и у себя дома… Завсегда посл обда къ себ въ заведеніе иду. Гости ли прідутъ ко мн — сейчасъ въ заведеніе къ себ ихъ веду чаемъ поить.

— Ну, а у насъ этого нтъ. У насъ дома, потому трактиръ-то пять верстъ отъ насъ, отвчалъ староста.

— А жаль, очень жаль, подхватилъ кабатчикъ. — Для вашего благоустройства бы слдовало. А то деревня у васъ этакая богатая, большая, а заведенія нтъ, негд и переговорить по душ съ благопріятелемъ. Да вотъ хоть бы и теб… Ты человкъ служебный, у тебя дла общественныя, служишь ты обществу, а гд теб объ общественныхъ длахъ съ нужнымъ человкомъ за чайкомъ переговорить? Вдь тоже всякаго къ себ въ домъ не поведешь къ самовару. Во-первыхъ, бабъ отнимать отъ дла надо, а во-вторыхъ, можетъ быть и такіе люди есть, которые тебя угостить желаютъ, такъ какъ ихъ къ себ-то звать!

— Что врно, то врно, но что жъ ты подлаешь съ міромъ-то, коли не желаетъ онъ въ своей деревн трактира!

— Знаю. Мужики боятся ослабнуть, коли трактиръ будетъ, а это вдь все пустяки. Ужъ кто захочетъ ослабнуть, тотъ и за пять верстъ въ кабакъ пить побжитъ. Да вотъ у васъ питейнаго заведенія не имется, а нешто нтъ ослабшихъ отъ вина людей?

— Есть, какъ не быть. Да вотъ Кириллъ Афанасьевъ, Матвй Федоровъ. У Матвя Федорова даже и жена вмст съ нимъ хлещетъ.

— Ну, вотъ видишь, видишь! А вдь всегда на питейное заведеніе поклепъ идетъ. «У насъ-де въ деревн питейное заведеніе и все эдакое, такъ оттого мужики и пьютъ». Нтъ, ужъ кто не пьяница, такъ хоть десять питейныхъ заведеній въ деревн будь, онъ не сопьется.

— Это что говорить… соглашался староста.

— А нтъ питейнаго заведенія въ деревн — и благоустройства нтъ. Право-слово. Я не о пьянственности говорю, но вдь выпить иногда надо и ради лекарствія. Животъ пучитъ — надо выпить, выпить въ умренности, прямо для благоутробія, а какъ ты выпьешь, ежели питейное заведеніе въ пяти верстахъ? Дома тоже не каждый запасъ иметъ. А у иного такой слабый животъ, что вотъ ежели онъ не выпилъ, когда нудитъ — сейчасъ разстройство невровъ. Да и такъ… Вотъ у васъ теперича сходки… Посл сходокъ, ужъ это отъ начала свта, какъ свтъ стоитъ, такъ положено, чтобъ посл сходки выпить, а гд вамъ пить, коли трактира нтъ?

— Да теперь посл сходки у пожарнаго сарая пьемъ. У пожарнаго сарая на сходк сбираемся, у пожарнаго сарая, гд инструменты стоятъ, тутъ и пьемъ мірское вино, отвчалъ староста.

— А это разв модель? Это разв удобно? Сарай общественный. Въ немъ труба, ведра, багры, щитъ войлочный. Эти инструменты надо беречь пуще зницы ока, чтобъ было въ порядк на случай пожара, а тутъ около сарая и пьяные, и папироски курятъ. Долго ли до грха! А будь-ка у васъ трактиръ… Во-первыхъ, благоустройство и благолпіе…

— Ну, ужъ какое благолпіе въ трактир… замтила сидвшая тутъ же старостиха.

— Милостивая государыня, Фекла Ивановна, матушка моя разумная! Вы все смотрите съ пьянственной стороны, но возьмите вы теперь лекарственную часть. А прозжій человкъ? Гд прозжему человку выпить? возразилъ кабатчикъ.

— Богъ съ нимъ, съ прозжимъ человкомъ! Намъ бы своихъ-то мужиковъ только уберечь.