Читаем Подъезд онлайн бесплатно

В три часа ночи я оказался лицом к лицу с ним, и мне предстояло одолеть все пять этажей, погруженных в непролазную темень.

Наверное, не один наш подъезд отличался железным правилом, гласящим, что перегоревшие лампочки непременно должны торчать в патронах еще долгие холодные недели, переворачивая с ног на голову привычный процесс утилизации. Однако я еще ни разу не встречал, чтобы все лампочки сразу вдруг потухли, и это могло навести на некоторые мысли, но только не в моем расслабленном состоянии. Я стоял, взирая на мертво-черный зев собственного подъезда битых десять минут, не в силах представить, как же мне избежать удара ступеней по ребрам или спасти родной затылок от нападения бетонных плит. Будь я более трезвым, моя голова вспыхнула бы иными мыслями — воспоминаниями детства. Когда ты стоишь посреди ночи перед абсолютно черным проходом, имеет смысл для начала схватить ближайшую кошку и швырнуть ее в этот проход, проверяя последний на наличие за углами злобствующей нечисти. Кошки у меня с собой не было, догнать я не смог бы даже муравья, а спать хотелось смертельно. И где-то там, на пятом этаже, — родная «хрущевка». Я хотел домой и пошел туда. Через подъезд.

Меня обрадовало до посинения (впрочем, я и без того был «синюшный») то обстоятельство, что мой мозг сформировал в голове образ спичек, когда я только-только нащупывал носком ботинка первую ступеньку. Иногда случалось так, что жители моего подъезда забывали повернуть рубильник, питающий все пять этажей электрическим, дарующим жизнь, светом. Что ж, возраст, куда понятнее, — по моим нечетким сведениям, самый молодой мой сосед уже приобрел шестидесятилетний стаж в этом мире. Посему я в первую очередь направил горящую спичку к стене, высматривая рычажок включения. Рычажок обнаружился на месте, но толку с него было ноль, поскольку я повернул его четырежды, а света в подъезде не прибавилось. Выходило, что либо рычажок неисправен, либо я… ну, сами понимаете.

Так я и полз. Первый этаж был абсолютно пуст, поскольку на другой стороне дома размещался во всю долготу здания продовольственный магазинчик. Квартирные двери начались со второго этажа, и моя вторая спичка потухла, опалив мне большой палец. Я утомленно подумал, что завтра палец будет ныть весь день и портить мне настроение. И тут же следом накатила новая мысль: завтра — воскресенье! То есть, вернее, уже сегодня, но неважно: суть в том, что хотя и существует опасность застрять на всю ночь где-нибудь между этажами, завтра вполне можно отлежаться перед телевизором, ничего не делая, ни о чем не заботясь. Опираясь на это положение, я и позволил себе «надраться» сегодня в компании близких друзей, к которым сначала пришли другие близкие друзья, потом приперлись еще какие-то люди, а потом все это превратилось в очередную попойку, с музыкой и острым дефицитом свободных комнат. Короче говоря, особо конкретных деталей я не помнил, а отправился я к Лехе и Светке на вечеринку с одной лишь целью: снять более или менее путевую девочку, чтобы хоть сегодня не амурничать тет-а-тет с ночью. После развода с женой мне стало здорово неуютно жить. Благо дело, бывшую квартиру пришлось разменять (она настояла; я, как дурак, изо всех сил цеплялся за расползающиеся обломки), и меня не терзали стены, ежедневно напоминая о былом, и постель я мял другую… но все же ночь, где я принадлежал сам себе, постепенно становилась мне отвратительнее каннибализма.

Но ничего у меня не вышло, и виной тому был я сам. После двух ночи я обнаружил, что рискую освежить свою партнершу, жавшуюся ко мне в медленном танце, волной блевотины. Я в спешном порядке исчез на десять минут в туалете, а когда выбрался, то уже не нашел ее на том месте, где оставил (удивительнее было бы обратное). Строго говоря, шансы мои на ночной чайвдвоем нисколько не упали — народ прибывал валом, — но мне вдруг резко все расхотелось. На душе становилось как-то пусто, словно стенки кишечника раздвигались или росла в животе одна из этих чудо-таблеток, вроде «Суперлайн», как губка в водостоке. Воспоминания о сливных отверстиях быстро выгнали меня на морозный воздух. Я успел только краем глаза уловить Леху, который крикнул мне вдогонку что-то вроде:

— Все ништяк, в натуре!

И показал мне одной рукой средний палец. Вторая рука плашмя покоилась на ягодице блондинки, танцевавшей с ним в паре. Блондинистая не обратила на меня ровным счетом никакого внимания, а Леха исподтишка показал мне тем же пальцем, как он будет рад всадить ей по самое горло. Я подумал, где сейчас Светка. Лицезреет из-за угла эту бесподобную сцену? Или подставляет свою задницу другой ладони? Да, странная пара, нет слов.

Морозный воздух врезался в мою голову сухим пистолетным выстрелом. Я тут же натянул шапку, которую легкомысленно держал в руке, намереваясь просвежиться до самого дома, — вытрясти алкоголь, уже не приносящий мне ничего упоительного. Постоял, огляделся. Полеглый снег искрил в свете фонарей квадрильонами блестящих таблеток. Расположенный рядом детский садик напомнил мне заколдованный дворик принца: запорошенные веранды, кусты, набухшие снежными лапами, заваленные горки и домики с лазами. Суббота, и с утра валил снег. Дети успели потоптать законную площадку, но после обеда все разбежались по домам, а снег продолжал свой сизифов труд, безо всякого роптанья выполняя нудную работу: заваливать, заваливать, заваливать.

Я шел сквозь ночной, безлюдный город, по самому центру проезжей части, где риск застрять в снегу сводился к минимуму, и думал, что каждому живому существу природой отведено какое-то назначение. Лягушкам — жевать комаров, комарам — жевать людей, людям — хлопать по одним ладонями, а по другим подошвами. И снегу отведена своя миссия: уравнение при Х стремящемся к заваливанию. И даже так: бесконечно стремящемся к бесконечному заваливанию. Вот, дорогие товарищи, до каких бредней доводит двухнедельное воздержание от секса.

Я думал и думал, а потом увидел подъезд. Дальнейшее вы знаете: после непродолжительных мысленных изысканий я вошел в него. Минуя второй этаж, я решил не тратить больше спичек понапрасну. Темп я набрал перманентный, ориентировку выбрал точную, оставалась сущая мелочь — следовать им по мере своих сил и возможностей.

Вот подъезд… Интересно, думал я, что сейчас происходит за дверями, которых я не вижу. Вряд ли все спят — с такими, как мои соседи, всегда происходят мелкие аварии по ночам, от чего они шаркают и шаркают до рассвета по полу, мстя другим за собственное бессилие. Мне, в принципе, это было — тьфу: шаркай хоть до второго пришествия Христа, мне все равно — на пятом этаже живу! Мне разве что голуби могли помешать, но не мешали крылатые братья, не беспокоили…

Я пропустил третий этаж, оставив его в темноте за собой, и приблизился к этажу четвертому, сокрытому в темноте впереди. Я точно помню, что ни о чем не думал в те секунды. Я даже забыл о прошедшей, истинно неудачной вечеринке, и домашней постелью я не бредил: я просто одолевал ступени лестницы, пребывая в пьяной прострации, поскольку тепло подъезда мгновенно возвратило заледеневшее было на улице головокружение. И все-таки несмотря на то, что я здесь нагородил, я действительно подумал в первые мгновения, что оно вернулось за мной.

Достигнув четвертого этажа, я остановился. Вот теперь можете клеймить меня всеми этими парапсихологическими позорищами, ибо спичечный коробок в моей руке действительно засиял. Только не в буквальном смысле, а как происходит в голове, когда ты вспоминаешь, что забыл запереть входную дверь и оставил ее держаться на хлипкой щеколде. Я даже думать не хочу о тех последствиях, которые могли бы возникнуть, не зажги я тогда спичку. Вполне возможно, количество выпитого алкоголя сгладило бы шок, но в данный момент я не столь в этом уверен. Ангел-Хранитель или Ангел Смерти — не знаю, кто именно, — прошептал мне, что нужно зажечь спичку, зажги спичку, зажги чертову спичку, ты, пьяный урод, зажги же спичку, наконец…

Я зажег, как мне и велели. После этого я завопил. Вопил я во весь голос, и продолжалось это, надо сказать, довольно долго, но лишь после того, как мне удалось утихнуть, за дверьми на четвертом этаже началось шевеление. Что ж, как выразился один журналист криминальной хроники: Россия, у нас так принято.

А орал я жутко, немудрено, что все они там попросыпались в своих квартирах. Орал и орал, держа в руке спичку, и удивляюсь, как только мне удалось не обмочиться. Я выл как ребенок, но, повторяю, я действительно уверовал в тот момент, что оно вернулось за мной снова.

…Это у нас называлось «посвящением в рыцари», и посвящение это придумалось, надо полагать, не для каких-то там слабаков. А для закаленных жизнью семилетних оболтусов, к которым принадлежал и я сам и которые только тем и занимаются, что фантазируют до упаду. Лампочки в нашем подъезде светили исправно: фантазия наших предков ограничивалась лишь заменой перегоревших лампочек на новые. В этом мы чувствовали свое превосходство, я так думаю. Ну и щелкали выключателями безбожно.

Перед самим «посвящением» полагалась прелюдия, она-то как раз и была наиболее серьезным испытанием. У кого сколько хватит выдержки. Летом родители не особенно старались загнать нас по домам, и мы комфортно облепляли скамейку рядом с подъездом, засиживаясь на ней до самых сумерек. В тот вечер подошла очередь Сереги со второго этажа. Он сидел, поджав ноги, с круглыми глазами (не иначе, сам себя довел до суеверного страха), и отчаянно клялся, что вся его белиберда всамделишная.

— Да хоть у моей матери спроси! — рассердился Серега в ответ на скептическое замечание Вовки из соседнего подъезда, что, мол, вся серегина история — чушь собачья, и только! — Ей подруга рассказала, тетя Лена, вон с того дома. — Серега яростно махнул в темноту, ухитрившись смазать жест до неопределенного. Но никому не было особого дела, в каком же доме живет загадочная тетя Лена, поскольку так или иначе мы все жутко заинтересовались рассказом. Ну, по-другому и быть не могло. — К девчонке вправду приходила Пиковая Дама! В красном платье и с красными пальцами на руках.

— И с красным лицом? — фыркнул Вовка. — Как у алкашницы?

— Кончай болтать! — остудил его Марат, мой сосед снизу. Он обратил к Сереге завороженный взгляд — Рассказывай!

— Короче! Приходит эта Пиковая Дама ночью и говорит, типа: делай то-то и то-то. Девчонка боялась и делала. Ее бы Пиковая Дама сразу прибила, если бы она не делала. Вон пожар был прошлым летом, помните? Она и подожгла! Ага! Бросила горящий самолетик, квартира вся выгорела и балкон тоже, а кот в дыму задохнулся. А девчонка боялась даже на помощь позвать. Ну и, короче, приходит к ней Пиковая Дама и говорит, типа: убей родителей. Та подумала, подумала и не стала. А после этого исчезла, никто не знает куда. Просто пропала ночью. Это точно Пиковая Дама ее утащила. Она ходит по всем подъездам и слушает у квартир. Если ей, типа, понравится, может зайти.

Мы молча пережевывали очередную ахинею, каких у нас были тысячи. Только крайне редко кто-либо приплетал тетю Лену с «того дома» в качестве свидетеля. Образ ведающей правду тети Лены дополнял эффект реалистичными деталями, способными в двенадцать часов ночи переполнить любое воображение. Поэтому, когда подошла очередь возвращаться по домам, я впервые почувствовал страх.

Можно было подниматься по лестнице всей ватагой, но разве в этом заключался кайф? Мне, как живущему на последнем этаже (пятом, мы и с женой занимали квартиру на пятом, и теперь я живу на пятом, и все дома, где я когда-нибудь обитал, были пятиэтажными «хрущобами»), всегда выпадало идти первым. Вместо этого я попытался пофилософствовать что-то «типа звезд», отчаянно чеша в затылке и надеясь на чудесное избавление от повинности.

— Давай я вперед пойду, — предложил Марат, как будто ни с того ни с сего.

Это меня отрезвило. Нужно было идти, чтобы не прослыть законченным трусом, а прослыть законченным трусом в нашем тогдашнем возрасте было намного хуже, чем оказаться во власти Пиковой Дамы или черт ее знает какой еще Липовой Бабы. В общем, я с кислым видом побрел наверх. Поначалу было легко: на нижней площадке подъезда я отчетливо слышал говор друзей, переливающийся снаружи и подбадривающий меня словно лосьон для бритья «Меннен», о котором я тогда ничего не знал, поскольку в те времена буржуйское слово «реклама» являлась для нас символом апартеида и эксплуатации людей. Но по мере восхождения к пятому этажу голоса тускнели, глохли, а потом и вовсе растворились. Вместе с ними исчезли последние проблески света, словно темнота здесь была гораздо весомее звуков и вообще поглощала все сущее. Я двигался вперед, стараясь не дотрагиваться до стен и уж тем более до перил, по привычке ориентируясь в темноте.

Я шел и боялся. Но не Пиковой Дамы — вопреки всем правилам «посвящения» она даже не задержалась в моей голове (возможно, потому, что я не верил в ее существование, слишком уж история Сереги была шита белыми нитками, еще эта тетя Лена с некоего дома…). Но я боялся, боялся страшно. Я боялся Паука.

Какая-то дьявольская сила приспособила Паука к обитанию в подъездах. Я кожей чувствовал, что пока я тащусь наверх, Паук начинает свой стремительный спуск ко мне навстречу. С правой стороны тела его лапы снабжены цепкими, мохнатыми пальцами, чтобы он мог хвататься за перила. С левой — присосками. Это чтобы не соскользнуть со стены. И еще у него есть зубы. Он вонзает их в горло и пьет кровь. Пиковая Дама ни за что не сунет свой алкашницкий нос в наш подъезд: у них с Пауком стародавнее соглашение. У Пиковой Дамы свои подъезды, у Паука — свои.

Вспыхнул свет, и я увидел его.

Проносясь мимо второго этажа, еще до того, как я пулей вылетел на улицу, перепугав до родовых схваток всех своих друзей, я понял, что произошло. Кто-то, какой-то хренов полуночник, открыл дверь квартиры, чтобы выйти в подъезд. Из прихожей свет клином врезался в темноту и ударил по моим мозгам, здорово сбив с толку. Но это понимание не смогло меня затормозить. Я выскочил из дверей подъезда, вопя благим матом на всю улицу. Вероятно, тогда я тоже переполошил мирных жителей, стаскивающих с ног тапочки и проверяющих будильники, но до сегодняшнего дня как-то об этом не задумывался. Передо мной стояла задача гораздо сложнее: убедить себя в том, что все случившееся — плод моего испуга.