Читаем Подари мне второй шанс онлайн бесплатно

Пролог

Я проснулась от сквозняка. Тонкая полоска холода неприятно скользнула по шее.

Села в кровати. Голова была тяжёлой и гулкой, веки разлеплялись с трудом, горячие, будто ошпаренные. Во рту было сухо и солоно.

Отца казнили вчера на рассвете, и весь день я провыла в подушку, до рвоты и полного опустошения, пока к ночи меня не свалило. Платок так и остался в кулаке, мокрым комком.

Супруга в постели не было, что, собственно, не редкость.

Дверь спальни была прикрыта неплотно, и из щели тянуло холодом большого пустого коридора, в котором ночью не должно быть никого. Рядом, в плетёной люльке, спал Тео, уткнувшись носом в сгиб собственного локтя. Он тоже намучился: от моих слёз молоко почти ушло, весь день он капризничал и брал грудь с плачем. Полгода ему, а он уже спит, как взрослый, подложив под голову что подвернулось.

Из-за угла коридора слышались тихие голоса.

Первый был мягкий, надменно-вежливый. Мой муж злился именно так. Второй, сладкий и вкрадчивый, принадлежал Корнелии.

Я прошла босиком по ледяному паркету два шага, третий сделала осторожно. Ладонь легла на косяк.

— … всё прошло гладко, — говорила Корнелия. Тихо, но пустой коридор нёс каждое слово. — Приговор огласили при гарнизоне, ни один офицер не усомнился. Люциан сказал, бумаги были безупречны. Ещё бы: он готовил их полгода. Наместника больше нет, милый. Теперь можешь выдохнуть.

Полгода.

Я стояла, вцепившись в косяк. Вчера я выла в подушку и торговалась с небом: пусть это будет ошибка. Отец не мог изменить короне. А если мог? Я не знала. И верить в это не хотела.

Но… такого я даже представить не могла.

Внутри всё оборвалось. Утром его казнили. Вечером мне подавали бульон и советовали беречь себя для Тео.

— Должность? — спросил Дэмиан прохладно.

— Твоя. Утвердят после траура, Люциан уже занимается. Осталась одна забота, милый.

— Селестина отказала мне, матушка. — В его голосе прорезалось что-то живое, впервые за разговор. — Она сказала, что не пойдёт за мужчину с наследником.

— Я слышала.

— Развод не поможет. Тео останется моим наследником, разведусь я или нет.

— Кто говорит о разводе? — Звонко щёлкнул её веер. — Ты овдовеешь, милый. Тихо и прилично: молодая леди сгорела от горя по отцу-изменнику, младенец ушёл следом, слабенький был. Никто не удивится, все только вздохнут. Сайлас знает, что делать.

Меня затрясло. Пол был ледяным, а спина взмокла, и рубашка липла к ней.

— Обоих? — спросил Дэмиан.

— Ты сам сказал: за мужчину с наследником она не пойдёт. За вдовца без наследника пойдёт.

Я закусила губу, сдерживая всхлип. Сердце загрохотало в груди.

Больно.

Как же так… Я ведь искренне его полюбила, я… я… я на всё ради него готова была, даже отдать первую ночь дракону.

Боги!

— Пусть так, — сказал Дэмиан. — Но твой любовник часто действует топорно, мама. Не травить их надо, это слишком много вопросов вызовет.

Поверить не могу!

— Мы это обдумаем, сын.

Дальше они обсуждали креп: сколько недель траура прилично выдержать до новой помолвки. Я отступила от двери. Пальцы разжались с трудом, белые от собственной хватки.

Тео во сне поднял руку, сжал кулачок, разжал.

Он был тёплый, тяжёлый, пах молоком и солнцем. Проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Зуб у него прорезался один, нижний левый, и улыбка выходила кривая. Я улыбнулась в ответ. Потом взяла плащ, горсть золотых из шкатулки у зеркала и первые попавшиеся сапоги. Сапоги были малы. Но это не имело значения.

Чёрный ход вёл через кухню, где пахло хлебом и печным дымом, и от этого мирного запаха у меня свело горло. Дверь была смазана и открылась беззвучно. В этом доме всё было хорошо устроено.

На улице висела изморось, мелкая и частая, похожая на мокрый туман. Я вышла боковой калиткой, которой пользовались прачки, и переулком выбралась на северный тракт.

На север, в вейловские земли. Отца больше нет, но там оставались люди матери. Больше идти было некуда.

Я шла до света и потом весь день, просёлками, обходя постоялые дворы. Плащ намок и бил по ногам. Тео я несла на одной руке, другой придерживала подол. Он спал, просыпался, ел и снова спал, ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. К сумеркам, когда небо стало серым, а лес чёрным, я вышла к опушке.

Дом стоял у самого ельника, низкий, с трубой, из которой ровным столбом поднимался дым. На двери темнел кованый знак, герб дальней вейловской деревни, откуда родом была моя мать. Она рисовала мне его на бумаге, когда мне было пять.

Я постучала.

Открыла старуха, маленькая и сухая, в платке, повязанном низко на лоб. Посмотрела на меня, на Тео, снова на меня.

— Леди. — Она тут же отошла от двери.

Внутри пахло печью и сушёной мятой. Старик у стола поднялся молча, не кланяясь, и поставил табурет.

— Вейл, — сказал он жене. — Черты лица наши.

Род отца был довольно стар, и в этой деревне у него живёт много дальней родни. Он рассказывал, что все мы между собой неуловимо схожи внешне, и это очень отличает наш род от других.

— Вижу, — ответила она.

Меня посадили к печи. Тео развернули, осмотрели, вернули. Женщина поставила передо мной тёплое молоко, хлеб, сыр. У меня руки тряслись, хлеб крошился в пальцах. Я не могла их остановить, и мне было стыдно.

— Мне нужно дальше, — сказала я. — Сегодня же.

— Ночью на дороге тебе смерть, — отрезала старуха. — Развезло. Утром возьмём у соседей лошадь. До утра отдохни, поспи и малыша пригрей.

Я хотела возразить, но посмотрела на Тео. Он сидел у неё на коленях, тянул её за палец и улыбался криво, одним зубом.

— До утра, — согласилась я.

Старик подбросил дров. Огонь загудел и осел. Плащ на мне медленно сох, в печи трещало, за окном стоял мокрый лес. Я думала, что доеду.

И ошиблась.

Фонарь я увидела из окна. Один фонарь в руке идущего человека и два силуэта за ним. Он шёл не по дороге, а через поле, прямо к дому, не сворачивая. Дорога на север одна, и спрашивать обо мне было у кого.

Я подскочила.

— Гаси свет, — сказал старик жене, проследив мой взгляд.

— Поздно, — сказала я. — Это за мной.

Старуха посмотрела на меня, потом на Тео у себя на коленях.

— Уходи с младенцем. Через заднюю дверь, в ельник. Я задержу.

— А как же вы?

— Да на кой мы ему, — сказала она. — Уходи.

Я не успела.

Дверь толкнули снаружи, не постучав. Петли неприятно скрипнули, и этот звук поцарапал слух.

Первым вошёл невысокий широкий мужчина без плаща. С него текло на порог. Фонарь он поставил на стол, и свет стал жёлтым и неровным. Двое встали у двери, по одному у каждого косяка.

— Леди Эшфорд, — сказал он. Голос был глухой и без интонации. — Моё имя Сайлас. Госпожа Корнелия послала за вами с Тео. Собирайтесь.

— Я пойду. — Я встала между ним и печью. — Сама пойду. Только ребёнка оставьте здесь, он ни при чём.

— Нет.

Он шагнул к старухе. Я успела раньше, встала между ними.

— Не тронь их.

Замаха я не увидела. Щёку обожгло, пол качнулся и ударил в колени. Во рту стало солоно, в ушах звенело, и сквозь звон где-то закричал Тео.

Меня поднял за локоть один из двоих у двери, развернул, держал. От него пахло мокрой шерстью и потом.

Сайлас забрал Тео у старухи. Она не отдавала, прижимала его к себе и отступала к стене, но он разжал её пальцы, один за другим, без усилия, и передал ребёнка своему человеку. Тео выгибался, тянулся через чужое плечо ко мне, растопырив пальцы, с красным от крика лицом. Я рванулась. Локоть вывернули выше, и я осталась стоять.

Старика коротко ударили, и он упал. Что было со старухой, я не хочу описывать. Это длилось секунду.

Потом стало тихо. Только Тео плакал у стены, лицом в чужое плечо.

Сайлас подошёл ко мне и посмотрел в лицо. Глаза у него были маленькие и пустые, словно у этого человека не было ничего живого внутри. Он смотрел на меня, как на вещь, которую надо сдать по описи.

— Ребёнка, — сказала я. — Умоляю. Он никому не помешает, он ничего не запомнит, ему полгода. Оставьте его здесь. Я пойду, я не закричу. Оставьте ребёнка.

— Об этом, — сказал Сайлас, — надо было просить госпожу Корнелию, а не сбегать.

И кивнул кому-то за моей спиной.

Ножа я не увидела. Был только толчок в шею, будто ткнули пальцем, и тёплое потекло под воротник, по ключице. Я подумала: вода. Откуда вода, я же под крышей. Потом стало холодно, и колени подломились.

Тело ослабло. Перед глазами появились линялые половицы. Ножка стула. Край миски, в которой ещё плавала хлебная крошка. Миска стояла ровно, её никто не тронул. Где-то наверху, в чужих руках, плакал Тео, и я не могла повернуться к нему: шея не слушалась.

Я подняла левую руку. Пальцы были будто чужие, белые. На запястье лежал браслет из тёмных бусин, я знала на ощупь каждую. Половина из них несла крохотные узоры, все разные. Я разглядывала их сотню раз за эти почти полтора года. Одна бусина под пальцами была тёплой, словно для меня.

За браслетом в памяти стоял вечер накануне моей свадьбы. Свечи, запах грозы и железа. И золотые глаза напротив.

Он из слёз хрустального дракона. Называется «Второй шанс», — сказал Дориан де Варг, и усмешка расчертила его губы. —Надеюсь, ты мне его дашь.

Я сжала бусину изо всех сил, которые остались. Этих сил осталось немного, и все они были про одно.

Ещё раз. Я хочу ещё раз.

Плач оборвался коротким ударом. Моё сердце замерло.

— Сбросьте их тела в овраг, — сказал Сайлас откуда-то сверху, из темноты.

И всё внезапно стихло, а темнота стала непроглядной.

Глава 1

Я пришла в себя от собственного крика.

Сидела в кровати и кричала, пока хватало воздуха, а когда он кончился, вдохнула и закричала снова. Где-то стукнула дверь, заметался свет, и тёплые руки обхватили меня за плечи.

— Миледи! Я здесь, я тут, тише, тише…

Свеча дрожала на столике, тени прыгали по стенам. Меня держала Фелма, растрёпанная, в ночной рубашке, и гладила по голове, как в детстве.

— Тео, — выдавила я. Горло саднило. — Где Тео?

— Какой Тео, миледи? Сон вам дурной приснился…

— Он плакал. Я слышала, он только что плакал…

— Никто не плакал, кроме вас, голубка моя. Тихо в доме, все спят.

Я вцепилась в её рубашку и заплакала так, что заболели рёбра. Фелма качала меня и что-то приговаривала, а я не могла остановиться и не могла объяснить. Руки сами поднялись к горлу. Кожа была целой. Я ощупала шею раз, другой, третий, не поверила пальцам и начала заново.

— Горлышко болит? — испугалась Фелма. — Я за лекарем…

— Нет. Никого не зови.

К рассвету она напоила меня горьким сбором, ромашка и что-то сонное, и я провалилась в темноту без снов и без голосов.

Проснулась я поздно и долго лежала, глядя в потолок. По карнизу шла лепнина, гипсовые розы, у одной был сколот лепесток. Я знала этот скол. Я засыпала под ним каждую ночь перед свадьбой.

Гостевое крыло дома Эшфордов. Покои невесты.

Я подняла левую руку к свету. Запястье было пустым и тонким, с голубой жилкой у косточки. Ни браслета, ни тёмных бусин.

Браслет мне подарили накануне свадьбы. Выходит, я вернулась раньше. Насколько раньше? Я села, комкая одеяло. В этих покоях я прожила все дни Привития, и каждое утро в них начиналось одинаково.

Был ли уже бал? Была ли ночь, после которой у меня неделю горела кожа? Я прислушалась к себе, к животу, к сердцу, и не услышала ничего, кроме сердца. Если ночь была, во мне, возможно, уже теплилась искра, из которой вырастет Тео. Если нет, моего сына не было нигде в мире.

От этого «возможно» можно было сойти с ума.

Ответ знала Фелма. Фелма всегда всё знала, на то она и Фелма.

Она явилась с кувшином воды и причитаниями. Гремела тазом, раскладывала полотенца и говорила без остановки: что я вся извелась, что от переезда и чужих стен у кого хочешь начнутся кошмары, что надо же было в первую же ночь в доме жениха перепугать прислугу, что перед свадьбой все невесты нервные, но чтобы так кричать…

Я слушала вполуха и держалась за два слова: первую ночь. Мы въехали вчера. Первый день Привития, до бала, до гона, до всего. Тео не было нигде, и вернуть его я могла только одной дорогой. А в двух днях пути отсюда мой отец пил утренний кофе, ворчал на секретаря и не знал, что его приговорили к казни уже сейчас.

Одного вернуть. Другого не отдать. Обе дороги начинались в этом доме.

— А может, миледи… — Она понизила голос и оглянулась на дверь. — Может, это знак? Сердце ведь чует. Может, оно вам говорит, что не того вы выбрали?

— Уже поздно поворачивать назад, Фелма.

Мне нужен мой Тео. Сорви я сейчас помолвку, никогда больше не увижу своего малыша.

Она вздохнула и пошла греметь дальше, а я осталась сидеть с этой фразой во рту.

Фелма затянула корсет, и китовый ус привычно впился под рёбра. В зеркале стояла молодая женщина с опухшими глазами. Фелма поохала, принесла холодную ложку и пудру, и через полчаса глаза стали просто усталыми.

Потом она взялась за волосы, подняла их со спины, и гребень замер.

— Ой. А это у вас что?

— Что?

— Пятнышко. — Она тронула пальцем мой затылок, у самых корней, под волосами. — Тёмненькое, с ноготок. Будто тушью кто мазнул.

Я подняла руку и нащупала. Кожа как кожа, гладкая, разве что теплее вокруг. Под пальцами ничего не прощупывалось, никакого следа, а Фелма смотрела в зеркало поверх моего плеча и хмурилась.

— Родинка, наверное, — сказала я. — Всегда была, ты не замечала.

— Я вашу голову с пелёнок чешу, миледи. — Фелма обиделась даже. — Каждый волосок наперечёт знаю. Не было тут ничего. Вскочило за ночь, вот что. Может, лекаря?..

— Не выдумывай. Пятнышко и пятнышко. Собери повыше и закрой затылок, вот и всё.

Она собрала волосы высоко, заколола гребнем, уложила так, что затылок закрылся наглухо, и заговорила о другом. А я сидела и смотрела на себя в зеркало.

За ночь. Я умерла и вернулась, выходит, меченой. Что это за метка и кто её ставит, я не знала, и спросить было не у кого во всех двух моих жизнях.

Прячь её, Амалия. Что бы это ни было, прячь.

Я смотрела, как поднимаются надо лбом знакомые локоны, и думала, что в прошлый раз в этом зеркале стояла счастливая дура.

— Вот теперь красавица, — сказала Фелма. — Идите, вас к завтраку ждут. Все уже собрались.

Жизнь бы их ещё не видеть.

Столовая Эшфордов была парадной даже утром: белая скатерть, серебро, запах кофе и тепличных роз. Розы стояли в трёх вазах и, наверное, не пахли ничем, кроме денег.

Корнелия сидела подле сына, свежая, в жемчуге, со сложенными на коленях руками. Напротив расположилась чета Арджент. Люциана я узнала по рукам: сухие, ухоженные, спокойные. Бинейла рядом с ним пила шоколад, не касаясь чашки губами, а возле неё сидела Селестина, вся в голубом, с опущенными ресницами.

— Дорогая! — Дэмиан поднялся мне навстречу и отодвинул стул. — Мы уже начали тревожиться.

Он взял мою руку и коснулся губами пальцев. Губы были тёплые и сухие. Я улыбнулась и села, и улыбка держалась на моём лице, как приколотая.

— Вам нездоровилось ночью, дитя моё, — сказала Корнелия. Голос у неё был мягкий, весь в оборках. — Слуги слышали крик. Мы чуть не послали за лекарем.

Она смотрела на меня с заботой. Угу. А потом так же заботливо велит своему любовнику прикопать меня и моего ребёнка.

— Дурной сон, миледи. — Я развернула салфетку. — Новые стены. Прошу простить, если потревожила.