Читаем Под ветрами степными онлайн бесплатно
Трудно теперь сказать, кто первым подал идею поехать всем классом в целинный Краснодарский совхоз. Но мысль была подана и захватила всех. Игорь Беликов, спокойный плечистый парень, староста класса, в котором я был классным руководителем, немедленно приступил к ее осуществлению.
— На целину едешь? — ошеломлял он каждого входящего.
Класс раскололся на безусловно едущих, колеблющихся и откровенно не едущих. Из девочек ехали: аккуратная, исполнительная Саня Легостаева и ее подружка, маленькая Таюшка Чудова, если ехал Игорь, ехала и Валя Унжакова.
Безоговорочно согласились ехать Витя Новичихин, который никогда не упускал случая померяться силой с самим Игорем, застенчивый и флегматичный Володя Иванников, по прозвищу «Нашел — молчит, потерял — молчит», а также наш острослов белокурый красавец Толик Мацнев.
Когда очередь дошла до Юльки Четвертакова, о котором все знали, что он мечтает стать моряком и уже второй год сочиняет морскую поэму, Юлька насмешливо бросил:
— Рожденный плавать, пахать не может!
Женя Рябов, отличник, высокий худой мальчишка с гладкими светлыми волосами, на вопрос Игоря отрицательно покачал головой. Этому особенно никто не удивился. Чего ему ехать в совхоз, когда он и без всякой «отработки» в этом году может попасть в институт!
Игорь не подал виду, но сузившиеся глаза его говорили, что поведение Рябова ему не нравится. Никто ожесточеннее Женьки не спорил о делах в деревне и беспорядках в колхозе, где мы работали каждую осень, и никто не умел лучше Женьки писать о будущем в сочинениях.
Игорь сорвал злость на Коле Щукине.
— А ты, Николай, едешь?
— Нет! — басом отозвался Николай и хлопнул крышкой парты.
— Кишка тонка? — мрачно спросил Игорь.
— Чего, чего? — переспросил Николай.
— То, что слышишь. Лоб, говорю, такой, что плуг цеплять можно, а тоже в кусты лезет, как некоторые.
Всем, и в первую очередь Рябову, было понятно, что «некоторые» — это прежде всего он, Женька Рябов.
Не обращая внимания на вскочившего Щукина и стрельнувшего злым взглядом Рябова, Игорь уже спрашивал Нэлю Бажину. Беззлобно за глаза, а иногда и в глаза Нэлю звали «Папочка и мамочка». У нее в семье так принято было обращаться к старшим. Нэля собиралась на литературный факультет пединститута.
— Чего ты раздумываешь? — уговаривал ее Игорь. — Два года поработаешь в совхозе. Узнаешь, почем фунт лиха. Литератору это обязательно надо знать. Ну что? Или будешь с папочкой и мамочкой советоваться?
Неожиданно резко и твердо Нэля ответила:
— Да, посоветуюсь!
События и в последующие дни развивались не менее стремительно. Хотя отказавшиеся ехать на целину пытались делать вид, будто их не интересует и не трогает вся эта затея, но если говорить начистоту, они просто лицемерили. Что-то удивительно увлекательное было во всем этом деле, но даже Игорь, по всей вероятности, не сумел бы толково и точно объяснить, чем же так сильно захватила всех эта идея. Трудно, очень трудно было объяснить это. Конечно, никто и не думал отказываться от мысли об институте. Но если сказать, что все едут для того, чтобы заработать себе производственный стаж, необходимый в нынешние времена для поступления в институт, то это было бы все-таки очень далеко от правды. Нет, что бы там ни говорил Женька Рябов об отмирании в наш трезвый атомно-математический век старомодной романтики, она никуда не делась.
Прошло несколько дней. Энтузиазм ребят не только не остыл, наоборот, мысли о поездке принимали все более конкретный характер, и число едущих увеличилось. Добилась согласия родителей Нэля Бажина. Неожиданно при всем классе Четвертаков объявил, что ради целины он жертвует мечтой о море. Молчаливый Володя Иванников, глядя в окно на залитые мартовским солнцем тополя, произнес целое предложение:
— Никто не просил тебя ничем жертвовать!
Юлька густо покраснел, напыщенность с него как рукой сняло.
— Это я так… пошутил. Просто все едут — и я.
В тот день я, как только вошел в класс, сразу почувствовал неладное. В чинной торжественности, с какой все сидели на своих местах, в том, что Женька Рябов, не ожидая моего замечания, подобрал под парту свои длинные ноги, в том, что на Игоря все поглядывали с любопытством, пока я писал в журнале, — во всем чувствовался невысказанный вопрос.
Не отрываясь от журнала, я еще раз мельком взглянул на класс, чтобы проверить свои подозрения. И точно: Игорь уже поднял руку и смотрит на меня. Наморщил лоб, а в глазах у него — веселые чертики.
Я пытаюсь нахмуриться, сделать вид, что ничего не замечаю, но сегодня очень трудно делать это. Может быть, потому, что за окнами — весенняя капель и тревожно и радостно схватывает сердце, когда смотришь на залитые солнцем молодые тополя, протянувшие в ослепительно синее небо свои нежно-зеленые, будто светящиеся изнутри, ветви. Это один из тех дней, когда очень хочется закрыть журнал, отложить его в сторону и просто так поговорить с мальчишками и девчонками о жизни.
— Что у тебя, Игорь? — возможно серьезнее спрашиваю я старосту.
Он встает, пробует, хорошо ли еще держится крышка парты.
— Мы, в смысле едущие… — начинает он. Все с напряженным вниманием, не отрываясь, смотрят на него. — Мы решили задать вам один вопрос: поедете ли вы с нами?
Игорь садится, и теперь все — едущие, колеблющиеся и неедущие — с таким же напряженным вниманием смотрят на меня. И Женька, который всегда любит задавать каверзные вопросы, смотрит, как мне кажется, торжествующе.
Честно говоря, все эти дни я ожидал такого вопроса. И был бы, наверное, просто очень несчастлив, если бы он так и не был мне задан.
Но теперь… Мне хочется сказать им, моим мальчишкам и девчонкам, к которым я страшно привык, приблизительно вот что: «Неужели вы серьезно считаете, что огорошили меня своим вопросом? Вы глубоко заблуждаетесь! Хотя я вам ничего не говорил, но уже сто раз думал над этим. Мне очень хочется ехать с вами, и я завидую вашим планам и всему, что вам предстоит увидеть и пережить на целине». Но я не говорю этого, потому что сомневаюсь, вполне ли педагогично так говорить. Просто спрашиваю Игоря и всех едущих, что же я буду делать там, в совхозе, если поеду.
Видимо, мой вопрос гораздо сложнее того вопроса, который был задан мне. Я мог бы, пожалуй, торжествовать, что так удачно вышел из положения и поставил всех в тупик, если бы мне самому не было интересно, что же они мне ответят. Интересно, потому что в глубине души я знал, что сколько бы я ни сомневался, я обязательно поеду вместе с ними. Я знал, что мне необходимо ехать. Я чувствовал, что еще очень нужен им, моим ребятам, хотя, может быть, они сами из гордости никогда бы не признались в этом в открытую.
Но ничего такого я, конечно, не сказал. Сказал только, что до первого сентября, пока у меня будет отпуск, поработаю вместе с ними. А дальше — само время покажет, как быть. Вполне вероятно, что уже к тому времени никаких классных руководителей им не понадобится.
Директор Краснодарского совхоза, узнав о намерении ребят, пообещал в ближайшее время организовать для них экскурсию на целину: пусть сами заранее посмотрят, где будут жить и работать.
Самодеятельность усилила подготовку сцен из «Клопа» и «Бани» Маяковского. Весь сбор от предстоящего спектакля должен был целиком пойти на приобретение вещей первой необходимости для новоселов.
В пьесах участвовали почти все едущие, если не считать Щукина и Рябова. Щукин играл Присыпкина в «Клопе», Рябов — изобретателя Чудакова в «Бане». Игорь Беликов, спокойный, сильный, широкоплечий, был замечательным Слесарем.
С тех пор как Николай Щукин категорически отказался ехать, сцена изгнания Присыпкина из рабочего общежития стала идти гораздо энергичнее. Игорь — Слесарь с таким искренним чувством хватал Щукина — Присыпкина за шиворот и норовил помочь себе коленкой, что его партнер стал убегать со сцены несколько раньше, чем это было предусмотрено Маяковским.
Николай жаловался мне, а Игорь, усмехаясь, оправдывался:
— Я ж из него хочу человека сделать!
Хорошо получался у Рябова Чудаков. Видимо, Женьке нравились глубокое бескорыстие и устремленность в будущее его героя. Надо сказать, что я всегда удивлялся, как Женя находит время участвовать в самодеятельности. Почти все домашнее хозяйство лежало на нем. Два раза в неделю он бегал на другой конец села в МТС на курсы токарей, в школе занимался в кружке трактористов и еще ходил в спортивную секцию.
Последнее время Рябов замкнулся, и мне казалось, что в нем идет мучительная борьба с самим собой: ехать вместе со всеми или поступать в институт? И вдруг произошло совсем неожиданное и непонятное: он сорвал репетицию. Все собрались в литературном кабинете, надо было начинать первую сцену, но Рябова не было. Подождали, послали Мацнева искать его. Толик сообщил, что Женька преспокойно играет в баскетбол и отказывается прийти на репетицию под тем предлогом, что у него, Рябова, сегодня спортивный день. Все были возмущены, но еще раз отправили Мацнева звать его: может, человек опомнится! Он просил передать, чтобы больше за ним не ходили. Я объявил, что репетиция сорвана по вине Рябова, и отпустил всех домой.
Игорь мрачно сказал:
— Проучить бы его надо!
— Проучите! — посоветовал я.
— Как? — размышлял вслух Игорь. — Кулаком — нельзя. А словами все равно он зашибет.
На следующий день после уроков было собрание по поводу поведения Рябова. Он сначала держал себя так, будто ничего не случилось, и вывел из себя даже Иванникова. Ноздри у Володи стали подрагивать, и он выпалил:
— Зазнался ты, Женька! Выставить надо тебя из кружка!
Игорю хотелось все сделать капитально, по порядку: «содрать с Женьки кожу», а потом уже делать оргвыводы.
И когда первые страсти улеглись и на мрачный вопрос Игоря «Кто еще имеет слово?» уже никто не отозвался, заговорил сам Игорь. Он пригладил обеими руками волосы и стал говорить очень-очень спокойно очень-очень неприятные для Женьки вещи.
— Ты скажи нам спасибо за то, что мы говорим тебе сейчас об этом, — сказал он, глядя прямо в лицо Женьки своими серыми, насмешливыми, умными и добрыми глазами. — За науку скажи спасибо. А то потом, когда большой вырастешь, больнее будет обламывать. Ты что, себя выше всех возомнил? Думаешь, если, ты лучше всех трещать в сочинениях научился, так тебе все теперь можно? Посмотрим, какой ты в жизни будешь. Пока что-то не очень это ясно.
Женька побледнел и ничего не отвечал. В чем-то самом главном Игорь был прав.
Рябова все-таки оставили в кружке, и репетиции начались опять.
Хорошее это было время! В школе давно никого нет, и нам никто не мешает. Окна затянуты инеем. Слышно, как наша деревянная школа поскрипывает под напором ветра. А у нас в заставленном книжными шкафами кабинете уютно и тепло. Звучат слова о жизни и будущем, гневно клеймятся стяжательство и мещанство. И сколько радости для всех, когда сцена по-настоящему удается!
Репетиция окончена, а расходиться не хочется. Садимся потеснее и говорим о том, о чем не удается поговорить на уроках. Но о чем бы ни шла речь, все равно переходим к разговору о совхозе. Как все там будет?
В один из этих вечеров среди других разговоров Женька Рябов вдруг сказал, что решил ехать вместе со всеми. Сказал как-то между прочим, будто не было вовсе у него никаких колебаний.
И никто ничего особенного не высказал по этому поводу, хотя все были рады, что Женька едет. Просто Игорь записал Женьку в свою тетрадь, в которой он отмечал, кто сколько принес картошки для будущего общественного огорода, и деловито предупредил его:
— Картошку завтра гони!
На следующий день после разговора, войдя утром в учительскую, я увидел мать Рябова. Она была явно взволнована и сразу же поднялась мне навстречу. В учительской все насторожились, а я приготовился к неприятному разговору. По правде говоря, я давно был готов к объяснениям с родителями, но пока, к моему удивлению, никто из них не выражал желания спорить со мною. Мать Рябова была первой. И я понимал ее волнение и ее тревогу: Женька, лучший ученик школы, ее гордость, решил ехать работать в совхоз.
Мы сели.
— Женя мне вчера сказал, — начала она и заплакала.
Я молчал, а она, отвернувшись к окну, искала платок и не могла найти его. И, не глядя на меня, продолжала:
— Вы знаете, что значит для меня Женька. И когда он мне сказал вчера это, мне было очень трудно. Но я одобряю его решение, и я горжусь им.
19 марта после уроков выехали на экскурсию в совхоз. За нами приехал сам директор — Владимир Макарович Савчинский, очень грузный и необыкновенно подвижный украинец. Желающих побывать в целинном совхозе набралось много, едва уместились на двух грузовых машинах. Я поехал в «газике» директора.
Дорога по Оби кончалась, кое-где на льду уже выступила вода. Трясло неимоверно. После особенно примечательного ухаба Савчинский крутил головой и приговаривал улыбаясь:
— Была бы шея тоньше — голова б отлетела!
Ехать с ним весело и интересно. Он без умолку говорил о совхозе, приводил на память целые таблицы цифр. Он знал, сколько намолотили лучшие совхозные комбайнеры в прошлом, 1956 году, какова урожайность и себестоимость хлеба по отделениям, сколько сдано хлеба по годам и какова прибыль за первые два года жизни совхоза. Чтобы поддержать разговор и не выглядеть человеком совершенно оторванным от хозяйственных дел в районе, я заметил осторожно, что совхоз, по всей вероятности, теперь дает столько хлеба, сколько до целины давал весь наш Усть-Пристанский район.
Савчинский заразительно рассмеялся.
— Как вы считали? Наверное, по Киселеву! А я все по Малинину — Буренину. Смотрите: за два года, 1952 и 1953-й, наш район сдал около восьмисот пятидесяти тысяч пудов. А мы в прошлом году сдали миллион семьсот тысяч. Выходит, что мы в прошлом году сдали хлеба в четыре — вы слышите? — в четыре раза больше, чем весь район в 1952 или 1953 году. Вот вам и столько же!
Последняя часть дороги — от большого села Коробейникова до совхоза — была особенно трудной. Машины то и дело останавливались, буксуя в глубоких наносах. Директор начинал волноваться, что школьники могут простудиться, тяжело выгружался из «газика», семенил, проваливаясь в глубокий снег, к увязшим впереди машинам и начинал командовать:
— А ну, взяли! Навалимся! Кто не смелый — тому места не достанется!
Ребята прыгают из кузова в снег, начинают раскачивать машину.
— А ну, веселей, еще раз взяли! У-па! — кричал директор, затиснутый в толпе хохочущих мальчишек.
Еще усилие, надрывный рев мотора, и машина выбирается из сугроба. Все бегут за ней. На ходу одному натерли снегом лицо, другому была подставлена подножка, и он хорошо проехался на животе, и через секунду на этом месте образуется самая настоящая куча мала. Наконец все снова усаживаются по местам. Владимир Макарович, тяжело дыша, со странно неподвижным лицом молчит, пока не трогаются последние машины. Мне кажется, он думает: «Ничего себе будущие кадры! Что с ними делать?..»
