Читаем Под стук копыт онлайн бесплатно

Года за два до революции с ротным санитаром Живулькиным произошло событие.

Живулькин шел по зеленой улице в Фирюзе, не отставая от кленового листочка, что быстро плыл по арыку. Санитар торопился к командиру батальона, у которого заболел бухарский кот. Когда листок застревал на поворотах арыка, Живулькин останавливался и поджидал его. Из-за дувалов пахло сеном, день был голубой, Копетдаг синий, как вечернее небо.

На повороте к Живулькину подошла барышня с тонкими ножками, в пелериночке.

— Простите, — сказала она, волнуясь, — вы солдат второй роты капитана Боголюбского?

— Так точно! — выкрикнул Живулькин и стал «смирно».

Кленовый листок уплыл. У барышни был задорный носик.

«Какая курносенькая!» — подумал Живулькин и замер. Глаза его стали круглыми и пустыми.

— Передайте это письмо командиру батальона полковнику Ридэ, — строго сказала барышня, взглянула на Живулькина, вдруг улыбнулась и скрылась за карагачом.

Капитан Боголюбский жил вблизи сторожевой иранской башни, что стояла над высокими садами Фирюзы. Дом из четырех комнат с просиженной мебелью, терраса с просвеченными виноградными листьями; в саду — подсохшие акации, розово-красное иудино дерево и водоем, сложенный из тонких кирпичиков иранскими мастерами.

Капитан был домовит. Он заставлял своего денщика не только чистить сапоги, но и возделывать огородец, разводил белых леггорнов и цесарок, выписывал журналы «Хуторок», «Сельское хозяйство и домоводство», сам был нескладен, сух и кривоног, с жидкою бородкой, шашка на ходу билась о тощий его зад, лицом красив.

В квартире были зеленые кадки с лимоном, трюмо, большой буфет, диван и кресла, иконы, обвешанные голубыми яйцами, — и ровный запах неумирающей бабушки.

На другой день Живулькин был вызван к капитану Боголюбскому на квартиру.

— Солдат пришел! — сказал капитанский сын Вася.

Капитанская собачонка остервенела.

— Папа, солдат! — закричал Васенька и показал солдату язык.

Живулькин застыл посреди террасы. Собачка кидалась на его сапоги и отскакивала: сапоги были неподвижны. Живулькин часто ходил вокруг капитанского дома в покорном ожидании Клавдюшенъки: синие сумерки, звон цикад, выбежит ли милая на дувал? — но в покоях капитана никогда не был. У террасы, впадая в водоемчик, тихо звенел арык, и солнце, разрезанное виноградными листьями, лежало у ног Живулькина.

Из комнаты на террасу выбежала Клавдюша и ахнула. Живулькин пошевелился. Клавдюша была плотной девушкой, кудрявая, с мягкими губами. Она хотела сказать Живулькину что-то свое, но лицо ее дрогнуло, она сказала:

— Барин тебя зовет.

Живулькин повернулся и вошел в комнату. Комната была низкая, с позолоченными ризами икон, с граммофоном. Из кабинета вышел капитап, распахнул туркменский халат и вскинул голову:

— Где, скотина, взял письмо?

Усы у капитана были подстрижены, лицо резкое, опаленное солнцем, лоб белый.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — крикнул Живулькин, выкатил глаза и перестал думать.

— Где взял письмо? — подняв брови, повторил капитан и сунул под нос Живулькину знакомый пакет.

— Барышня передали.

Капитан отступил.

— Так ты тоже в этой шайке?

— Никак нет, ваше выс… не могу знать шайки!

— Кто написал письмо? Кто написал о присвоении капитаном царской армии Боголюбским экономии отрубей, сена и хлеба? Мерзавцы!

Живулькин молчал.

— Так… А в морду?

Живулькин засопел в ожидании, но продолжал каменеть, глядя поверх капитана.

— Ты что же? Хочешь дослужиться до дисциплинарного батальончика? Ой, Живулькин, не минует тебя чаша сия… Говори: кто написал письмо?

Живулькин перестал понимать, покорный одной мысли: «Сейчас двинет левой. Боголюбский всегда бьет левой, ближе к сердцу».

— В кандалы закую!

— Так точно, — прошептал Живулькин и моргнул один раз.

— Не знаешь?

— Не знаю, ваше высокоблагородие! — завопил Живулькин, сорвался в крике и опять застыл, только глаза округлились еще больше.

Капитан погладил ладонью подбородок, тронул пальцами усики и сел в кресло, расставив ноги. Голенища его сапог светились: капитан любил, чтобы сапоги были начищены до сияния.

— Тебе, Живулькин, будет дана присяга. Если дашь ложную присягу, если набрешешь богу и царю в лицо, во святые их лики, бог тебя, мерзавца, покарает, он тебе, брехуну, ручки и ножки сведет, с прахом тебя, собаку, смешает, и не будет тебе, Живулькин, счастья на земле. Понял?

— Так точно, покарает, — послушно сказал Живулькин и облегченно вздохнул.

— Как ее звать, барышню? — спокойно спросил капитан.

Живулькин удивился так, что чуть не стал «вольно».

— Поверьте совести, ваше высокоблагородие…

— Врешь! — высоким голосом закричал капитан, вскочил и замахнулся.

Лампада вспыхнула и погасла. Живулькин вытянул плечи и остановил дыхание. Капитан посмотрел на него, вынул из кармана спички и начал зажигать лампаду.

— Эх, Живулькин, Живулькин, — сказал капитан, не оборачиваясь, — балбес ты бесчувственный, прости господи! Делают с тобой что хотят враги царя и отечества, и ничего ты, Живулькин, не понимаешь, начальство глазами сверлить только умеешь, а не миновать тебе все равно кандалов. Скажи открыто, как отцу, признайся, дурачок, — и в младшие унтер-офицеры представлю! Счастье-то твое — вот оно, вот, Живулькин, в моих руках. Ну, говори.

— Не могу знать…

— Тьфу!

Капитан плюнул Живулькину в лицо. У Живулькина оборвалось сердце, жить стало неинтересно.

— Бессовестная твоя рожа! Стань на два часа!

Капитан повернулся и хлопнул дверью. Хрустальные подвески на большой лампе зазвенели. Живулькин отступил на шаг в угол и стал «смирно».

В квартире было тихо. Луч солнца пробрался в дверь и вытянулся до сапог Живулькина. По улице прорысили двое.

«Какое-нибудь благородие с вестовым, у вестового подкова шлепает, — подумал Живулькин и боязливо вытер с лица плевок. — Эх, барышня, тонкие ножки… с письмом твоим!»

Длинные настенные часы начали бить и пробили одиннадцать.

«До часу простою. Жена штабс-капитана Савинкова звала, чтобы я у ней посмотрел козу».

В комнату заглянула Клавдюша. Живулькин вобрал в себя живот и скосил на нее глаза.

— Вася, — прошептала Клавдюша, не отрываясь от двери, и оглянулась. — Вася, что же это?

Губы у Живулькина дрогнули.

— Бил тебя, что же ты молчишь?

Живулькин заморгал и пошевелил пальцами ног. Потом чуть отвел ладопь от бедра и помахал ею. Клавдюша смотрела на него, не понимая и жалея.

— Клавдюша, — закричал капитан из кабинета, — неси кофе!

— Несу, барин! — тихонько вскрикнула Клавдюша и исчезла за дверью.

Через неприкрытую дверь кабинета Живулькину были видны угол красного текинского ковра и на ковре сапоги капитана, носками врозь. Мимо Живулькина пробежала с подносом Клавдюша и обмахнула его знакомым запахом кухни и пота.

«Лебедушка», — подумал Живулькин.

Дверь в кабинет закрылась. Было десять минут двенадцатого.

Клавдюша быстро вышла из кабинета, розовая, похорошевшая, глаза у нее блестели, поднос был пустой; проходя мимо Живулькина, она сказала, не глядя:

— Кобель кривоногий!

Живулькин подтянулся.

Его солдатское, бптое и упрямое тело постепенно уставало, и становилось нехорошо от тоски и скуки ожидания. Чтобы помочь себе, Живулькин начал думать о недолеченной козе штабс-капитанши Савинковой, о товарище землячке, что ждет его в саду с полбутылочкой и не дождется, — а как хорошо выпить бы и закусить листочком под душистою веткой сирени, — о барышне — тонкие ножки и Клавдюше. Доброй женой будет Клавдюша, если только не испортят ее как-нибудь за стаканом кофе.

«Как бы не тронули, их высокоблагородие блудящие!» В комнату вбежал мальчишка с большими ушами. Это было злое произведение капитана-неудачника и высокомерной капитанши. Капитану не везло по службе: капитан был заносчив и груб, то льстив, то откровенен не в меру, гордился собой и всех, кроме себя, считал дураками. Капитанша была сырая женщина, обидчива и забывчива, блондинка с мутными глазами. Мальчишка рос попеременно то в мать, то в отца, сохраняя тем самым единство своей натуры. У него было неподвижное лицо и беспокойный взгляд. Мальчишка вбежал в комнату и остановился перед солдатом. Это была кукла солдата с голубыми глазами и живым солдатским запахом. Мальчишка обошел вокруг игрушки и осторожно ущипнул ее. Солдат стоял на полу, как на пьедестале. Огромная игрушка показалась мальчишке забавной, он толкнул ее ногой. Игрушка дрогнула и осталась стоять. Мальчишка отошел и с разбегу ударил игрушку головой. Игрушка покачнулась, потянула носом воздух, выпрямилась и продолжала стоять, глядя на часы.

За дверью радостно взвизгнула собачонка и лапками застучала по террасе. В комнату вошла капитанша. На шляпе у нее были сирень и листья зеленые, ажурные перчатки до локтей, но без пальцев, розовый зонтик, лицо мягкое, без бровей. Она взглянула на солдата и стала во взгляде недовольной.

«Стою тут в сапожищах, — подумал Живулькин, — мешаю людям».

— Мамочка, — сказал мальчик, — я его ударил, а ему все равно.

— Иди сюда, Васенька, — позвала капитанша и прошумела в дверь мимо Живулькина.

Было полчаса двенадцатого. Живулькину хотелось согнуть колени и опустить плечи, он с завистью смотрел на мягкое кресло, стоявшее перед ним. Хорошие кресла придумали люди, сидеть бы в таком кресле с Клавдюшей да пить кофе с молоком — вот тебе и счастье!

Часы ударили раз, в комнату вплыла высокая старуха.

Дрожащая палка, черный платок, губы ввалились. Старуха достала из-за иконы серебряную рюмку и пузатый графинчик с настойкой и села в кресло за круглый стол. Налила, придерживая дрожащей рукой другую дрожащую, взглянула на Живулькина, и тень улыбки тронула ее мертвое лицо.

— Стоишь, родимый? — спросила она, перекрестилась на Живулькина и ловко выпила. — Ну, постой, на то и служба.

Живулькину бабка понравилась. Она была большая, обвислая, измятая жизнью, говорила простым языком, даже как будто прибеднялась в словах, рюмочки пила по-мужски, перед каждой крестилась и приговаривала:

— Постой, солдатик, постой, у солдата весь ум в ногах. Ничего, постой, все можно пережить, надо только, солдатик, бодрость не терять.

«Выпить бы», — подумал Живулькин и устремил усталый взгляд на пузатый графинчик.

— Рюмочку выпить тоже хорошо, — сказала старуха хмелея. — Ну что же, выпей, а я тебе про свою жизнь расскажу, как былое-то было, сколько я пережила.

Она налила рюмку, с трудом поднялась и понесла, расплескивая, солдату. Живулькин прижал руки к бедрам и вздернул голову. Старуха остановилась перед ним, икнула и бессильно засмеялась, грозя пальцем.

— Нет, служивый, нет, нельзя вашему брату, беда будет, как дохнёшь. Служи царю, солдатик! Ну, будь здоров!

Выпила сама, упала в кресло, уронила руку и пригорюнилась.

Живулькин стоял. Старуха склонила голову на плечо и запела слабым голосом:

Сынок Вася разбил из рогатки окно, капитан снял с него штаны, высек портупеей и поставил в угол на колени.

— Не озоруй, мерзавец, стекло двадцать копеек стоит, только и делов у вас с матерью из отца деньги тянуть, а на отца потом клевету в конвертах посылают без подписи… Эх, жизнь армейская!

— Пей больше да мамашу спаивай, — сказала капитанша. Ее бухарский шелковый замазанный халат распахнулся, под халатом была короткая сорочка, великолепные груди, тугой живот и белые, ловкие, строгие ноги.

— Не твоя мамаша, и дело не твое, — закричал капитан. — Вот где у меня твои шляпки сидят! — и сделал рукой непристойное движение.

Жена не удивилась, только скривила губы. На Живулькина никто не обращал внимания, о нем забыли.

— Это тебе даром не пройдет! — сказала жена, резко повернулась и оказалась лицом к лицу с Живулькиным. Капптап хлопнул дверью. Капитанша дернула плечом. Мальчишка заревел, но сейчас же смолк и начал отдирать обои в своем углу, под иконой.

Пробило полчаса первого. В комнату вошла Клавдюша, достала из буфета тарелки и, прогремев ими, расставила по столу; потом разложила салфетки и выбежала из комнаты с пустой солонкой. Живулькину она даже не улыбнулась: некогда, или привыкла к нему, как и все.

Стол был накрыт, денщик вошел с суповой чашкой, осторожно поставил ее посреди стола, посмотрел на Живулькина и покачал головой. От суповой чашки подымался пар. Живулькин был бледен.

— Барыня, барин, — громко сказала Клавдюша, доставая из буфета узкий графинчик с натуральной русской водкой, — идите, кушать подано!

Разбудили бабушку, и семья села за стол; запахло вареным мясом. Был полдень, высокая жара и ослепительный свет на террасе.

Обедали медленно. Сынок болтал ногами под стулом, капитанша потела и розовела, бабушка трясла головой над тарелкой.

— Зубов у меня нет совсем, забыла, когда и были. И вкуса нет: ем-то не жуя, живьем глотаю.

— Глотайте, мамаша, на здоровье, — говорил капитан и звонко чокался с мамашей.

Капитанша мрачно сидела, покрытая обильным потом.

У Живулькина горели ступни и гудели ногп, слабела голова, жирным пятном расплывался перед глазами стол, бабушкины обвислости, полуоткрытая розовая грудь капитанши. Был второй час, обед кончался.

Капитан закурил, мальчишка с кистью винограда вприпрыжку выбежал на террасу, бабушка, пьяненькая и сытая, ушла, пошатываясь. Капитанша молча поднялась.

— Катя, — сказал капитан, — идем мириться.

Жена усмехнулась с горьким превосходством, вытерла салфеткой пот со лба и груди и неторопливо пошла в кабинет за капитаном. Клавдюша сняла со стола скатерть.

— А о тебе забыли, Васенька, — прошептала она и заторопилась на кухню.

Дверь в кабинет капитана осталась приоткрытой. В квартире стояла послеобеденная тишина.

Капитанша протяжно вздохнула.

— Довольна? — веселым голосом спросил капитан, засмеялся и закашлялся.

Живулькину было все равно. Он пошатнулся и упал лицом на пол.

Пустыня остывала под первою звездой. На колодце, спиной к закату, сидел Кака-бай. Перед ним у подножия бугра бились две стаи псов. Кака-бай неслышно смеялся: его забавляла собачья вражда.

— Как люди, смотри! — говорил он, поддерживая ладонями свой живот.

Верблюдчики, присев на корточки, кормили жмыхом лежащих верблюдов. Пастухи отдыхали у высоких костров. На запад, на север, на восток от колодца темнели стада Кака-бая.

Он был хозяином трав и недр. Вода, тяжелым искусством добытая из глубины, была его. Он владел судьбой всех кочевников, блуждавших вокруг: стада их питались горькой его водой. Кака-бай сидел на своем колодце, как жирный бог воды и песков.

У него было пять жен (одна сверх предела, установленного законом Магомета). Четыре жены — как четыре времени года. Пятая — ребенок — любимая.