Читаем Под солнцем Мексики онлайн бесплатно

Если бы ученый, отправляясь в научную экспедицию, был обязан, подобно кораблям, вывешивать опознавательный флаг, то мой флаг был бы таким: в правом верхнем углу рвался бы на волю малярийный комар, а внизу ползла змея, образуя извивами своего тела нечто вроде узорной каймы. При удачном подборе цветов флаг мог бы получиться довольно эффектным. Что же касается изображенных на нем символов, то смею уверить, что череп и кости пиратских флагов были сущими пустяками по сравнению с ними!

Под этим незримым флагом я провел в экспедициях более тридцати лет. Иногда место малярийного комара занимала чумная бацилла или вирус черной оспы, но змея оставалась неизменно.

И на этот раз в длительную интереснейшую поездку меня снова вовлекли малярийный комар и змея. Сначала в Индию и на Цейлон, а потом в Мексику.

В Мексике я мечтал побывать давно. Около двух с половиной лет я прожил в Нью-Йорке, работая советником по вопросам медицины в Представительстве СССР при ООН. От Нью-Йорка до Мехико всего лишь два летных часа. Но не всегда самыми короткими расстояниями оказываются наиболее прямые, и в Мексику я летел не из Нью-Йорка, а из… Коломбо.

Стрелки часов показывали час дня, когда мы поднялись в воздух с райской земли Цейлона.

У полуострова Джаффна, северной точки Цейлона, отчетливо обозначаются границы между синими водами Бенгальского залива и зеленоватыми водами Аравийского моря. Сказочный Цейлон тает в сиреневой дымке. От него до Индии, как говорится, рукой подать, и через час лета показывается мыс Коморин, самая южная оконечность Индии.

Рельефно выделяются крутые склоны шоколадных гор, они тянутся вдоль всего юго-западного побережья. Их перерезают зеленые языки долин, голубые змейки рек, бирюзовые крапины озер.

Мы летим над Аравийским морем, над кокосовыми рощами Кералы.

Солнце кажется огромным, но постепенно, на глазах, уменьшается, словно уходит вдаль. Мы летим на высоте 5 тысяч метров. Здесь его уже не видно, нас окутывает темнота, и в небе властвуют лишь звезды.

Когда позади остается тысяча пройденных километров, справа по борту возникает огненная россыпь: Бомбей. С высоты город с трехмиллионным населением кажется огромным тлеющим костром.

Чем ниже спускаемся, тем яснее очертания освещенных улиц. Вот сверкающая огнями реклам знаменитая бомбейская набережная. А где-то на самой окраине вижу высокие, колеблющиеся от ветра языки пламени. Может быть, это огни домны или большой пожар? Отсюда не разобрать.

Идем на посадку.

На фасаде аэровокзала вычерчено электричеством огненно-голубое слово «Бомбей». Прохожу в зал ожидания второго этажа. Мое внимание привлекают паломники из Мекки с рыжими, выкрашенными хной бородами, в зеленых тюрбанах. Бродят, отыскивая клиентов, носильщики в красных тюрбанах.

В наше отсутствие в салоне самолета производится тщательное орошение стен, сидений и полок распыленной эмульсией ДДТ. Таким способом избавляются от случайного завоза из одной страны в другую опасных «зайцев» — насекомых — переносчиков болезней.

Крылатые «контрабандисты» — комары, клещи, блохи легко переносят свой опасный товар в новые места. Москит флеботомус папатачи, например, может перенести из одного государства в другое висцеральный лейшманиоз, комар анофелес — малярию, комар аэдес египти — желтую лихорадку и лихорадку денге.

Иду в буфет. Ко мне за столик подсаживается высокий седой мужчина. Он представляется: географ из Лондона, совершающий поездку на Цейлон, в Бирму и Индонезию. Он приветлив и не прочь поговорить, особенно с русским. Ему 78 лет. Следует торопиться с выполнением жизненных планов. Надо побывать еще во многих местах. Я осторожно осведомляюсь, не будет ли опасна для его возраста тропическая жара.

— Что вы! — восклицает он обиженно. — Да разве для ученого это возраст? Я чувствую себя бодро, как никогда! На будущий год собираюсь в Латинскую Америку!

По радио объявляют номер его маршрута, и географ стремглав бросается к выходу. Действительно, думаю, глядя ему вслед, 78 лет не возраст!

Из радиорепродуктора слышится наконец номер моего маршрута. Гурьбой возвращаемся в самолет и укладываемся спать.

Откинув спинку кресла, выдвигаю под ноги подставку; кровать готова. Накрываюсь пушистым шотландским пледом и долго слушаю сердитый бас пропеллеров. Над нами гаснут огни лампочек, остается лишь сияние ночников.

…Стюардесса просит надеть ремни. Снижаемся. Позади полторы тысячи километров. Сонные и молчаливые спускаемся по трапу на землю Аравийского полуострова. Где-то совсем рядом Персидский залив. В свежесть ночной прохлады врываются горячие струи воздуха, словно из жаркой духовки. Мы в Маскате.

После Маската опять засыпаю ненадолго. Пробуждаюсь от луча солнца, пробившегося в окно. Под нами песчаные барханы. Среди них разбросаны, словно груда белых камешков, небольшие деревушки. Пролетаем над Мединой, Синайским полуостровом, Суэцом. Блестят блики Суэцкого залива, затем снова пески, за ними вдали начинаются зеленые оазисы. Чувствуется приближение благодатного Нила. Ищу глазами, но не нахожу пирамид.

Каир! Город прячется где-то за дальними кронами пальм. Тут же деревьев нет, и все кажется безрадостным и унылым. А вот и васильково-синее Средиземное море. Мимо нас проносятся кружевные тучи, на мгновение застилая море. Но это ненадолго. Рассеивается белая пелена, и снова видно, как крошечные жуки — корабли бороздят гладь моря. За кораблями на сверкающей синеве остаются две белые полосы в виде расходящихся линий.

Навстречу то и дело попадаются пассажирские самолеты. Но уже пора надевать ремни. Мы приближаемся к Греции. Под нами древние Афины. Можно приплюсовать к пройденному пути еще 1100 километров.

В аэровокзале, тесном и неуютном, невообразимая толчея. Всюду горы чемоданов. Среди узких проходов снуют взад и вперед перекликающиеся на греческом, итальянском, английском языках пассажиры. Стоя у витрины, рассматриваю коллекцию греческих ваз из глины. На изящных оранжевых вазах нарисованы сцены сражений бородатых воинов. Голые, в шлемах, со щитами, они бьются мечами или копьями, а рядом, застыв в мечтательных позах, завернутые до пят в ткани, равнодушные к бородачам гречанки. На других вазах — свирепые бодающиеся быки, полулюди, полукони — кентавры, похищающие девушек, колесницы с торжествующими победителями.

От Афин до Рима тысяча километров, и их как не бывало. Мы уже над «сапогом» Италии. Аэровокзал Рима — настоящий перевалочный пункт. Здесь скрещивается множество маршрутов — в Лиссабон, Амстердам, Париж, Женеву, в другие города мира. Вот уж поистине все дороги ведут в Рим. Поэтому тут приходится держать ухо востро и вслушиваться в каждое очередное объявление по радио. Забавно, что во всех аэропортах мира дикторы произносят четко лишь первую половину фразы. Вторую, более существенную, комкают, проглатывая слова. Объявление звучит примерно так: «Внимание! Леди и джентльмены! Полет Рим — Париж номер… надцать… адцать… ать. Объявляется посадка в самолет номер… сти… цать… благодарю вас». Если отстанешь от своего самолета, то вместе с ним безвозвратно улетят не только вещи, но и документы, а оставаться в чужой стране без визы, без паспорта — перспектива не из веселых.

…Наконец самолет делает последний прыжок — через Атлантический океан в Новый Свет.

Еще над Мексиканским заливом самолет начинает набирать высоту, готовясь к рывку через Восточную Сьерра Мадре.

С высоты 6 тысяч метров земля даже в самый ясный день почти не видна. Только тогда, когда самолет, миновав горную преграду, начинает снижаться, перед нами предстают вздыбленные вершины, хаотичные нагромождения скалистых выступов, бесконечная путаница горных кряжей, глубокие ущелья, усыпанные россыпями камней, долины… Среди каменного хаоса кое-где вкраплены зеленые квадратики селений и рощиц.

Кругом все скупо и строго расцвечено двумя тонами — желтовато-бурым и палево-красным. Суровый, дикий, величественный первозданный пейзаж!

Мелькает, искрясь в лучах солнца, снежная вершина. Вулкан!

Самолет резко идет вниз. Перед глазами вырисовываются контуры громадной котловины. В ее центре раскинулся Мехико.

В XIV–XVI веках здесь была столица ацтеков. С воздуха легко оценить великолепную естественную защищенность древней столицы. Но, как известно, это не спасло ее от нашествия чужеземцев.

Современный Мехико — огромный город с многомиллионным населением. Столицу ощущаем сразу и во всем, начиная с аэродрома. Это ультрасовременное сооружение: сталь, стекло, пластмасса, асфальт. Строгий порядок, безукоризненная любезность служащих, обилие указателей, реклам, киосков с прохладительными напитками — таково первое впечатление от воздушных ворот Мехико.

Меня встречают два мексиканских врача. Их фамилии, Антульван и Монтальва, удается легко запомнить сразу, потому что в обоих хоть отдаленно, но все же звучит близкое русскому сердцу имя Иван. Мои коллеги молоды, энергичны, жизнерадостны. Они внушают чувство той симпатии, которая позволяет с полуслова установиться самым добрым, непринужденным отношениям.

Но как быть с довольно громоздким багажом? Я привез журналы, коллекции насекомых и скорпионов (их я собрал в Индии и на Цейлоне), коробки с редкими пауками, ящички с бабочками, поделки из дерева, раковины, шкуры змей… Все это составляло преизрядное количество коробок, пакетов и сумок. Однако с первых же минут беспокойство улеглось. Мои спутники, оглядев тележку, нагруженную столь изобильным скарбом, черкнули что-то на карточке, передали ее носильщикам и, усадив меня в машину, попросили больше о багаже не беспокоиться.

— Их направят в институт. Ваши коллекции там будут в полной сохранности!

Покинув аэродром, наша машина вливается в общий поток машин самых различных марок, видов, назначений: тут автобусы, мотороллеры, легковые машины, грузовики, пикапы, рефрижераторы. Все они с огромной скоростью мчатся по широченному шоссе. По обеим сторонам проезжей части движется, плетется, тащится пестрое скопище пешеходов, велосипедистов, древних колымаг, двухколесных повозок, влекомых мулами… Все тонет в облаках рыжеватой пыли.

Пролетают, как метеоры, всадники. Я испуганно вздрагиваю: вот-вот они собьют с ног, раздавят кого-нибудь в своей бешеной скачке, но все обходится благополучно. Мои спутники, не обращая ни малейшего внимания на окружающую суету, засыпают меня множеством вопросов. Велика сила привычки!

А Мексика постепенно продолжает открывать свое обличье. Цепи гор, сухой раскаленный воздух, необычные с виду пальмы, высокие, как телеграфные столбы, с прямым толстым стволом, украшенным пышной, кудрявой кроной. Под ней свисают вдоль ствола рыжие пучки высохших и не опавших за долгие годы листьев. Издали пальмы напоминают великанов в огромных папахах, закутанных в меховые воротники.

Среди пальм через каждые триста — пятьсот метров возникают ярко-красные пятна ультрасовременных бензозаправочных станций.

Мехико, как и все большие города мира, начинается с маленьких домиков предместий. Домики, или, как их здесь называют, каса, по большей части сложены из белого или серого камня. Каждый хозяин красит свою касу в красный, желтый, ярко-голубой цвета. Окна домов упрятаны за узорчатыми железными решетками. Вокруг строений ожерельица зеленых садиков. Узкие улочки и тупички затенены вьющимися растениями. Живописные и уютные уголки! Но такими они кажутся только на первый взгляд. На самом деле, как я позже узнал, здесь сосредоточены районы бедноты. Особенно убого выглядят кварталы окраин. В Мехико люди живут либо богато, либо очень бедно. Эти контрасты бросаются в глаза на каждом шагу.

Чем ближе к центру города, тем выше здания. Здесь дома десяти, пятнадцати, двадцати, двадцати пяти этажей. Длина проспекта Инсурхентес — тридцать километров. Соседняя с ним улица Пасео-де-ла-Реформа короче — двадцать километров. Здесь великолепные здания, много парков, особняков. Пасео-де-ла-Реформа ведет в Ломас («Холмы»), где десятки квадратных километров застроены виллами. Такие же виллы богачей занимают и пригороды столицы — Колонна Флорида, Сан Анхел.

Все эти здания и виллы по своему архитектурному стилю, цвету, орнаменту, строительному материалу представляют собой такое живое разнообразие, какое трудно встретить во многих столицах Европы. Некрасивого, серого и безвкусного тут нет. Почти все дома выложены из светлого или красноватого камня. Широкие и просторные авениды обсажены высокими пальмами. На просторных площадях — пласа — много зелени и цветов.

По широким тротуарам, отгороженным от проезжей части дороги сплошной стеной пальм, движется густой людской поток. Впрочем, «движется» не совсем то слово, которое здесь уместно. Люди идут, останавливаются, меняют направление, застывают снова. Среди самой гущи движущейся толпы стоят женщины в шалях, красиво наброшенных на плечи. Разговаривая, держатся за руки. Толпа обтекает их, как поток преграду, натыкается на следующую пару и снова терпеливо обходит ее…

Но муравейники тротуаров ничто по сравнению с сущим адом, творящимся на шоссе. Если бы московскому милиционеру пришлось в течение часа регулировать уличное движение в центре Мехико, то по приезде в Москву в самом бурном ее уличном водовороте он почувствовал бы себя, как в санатории.

Я объездил много городов мира и могу с уверенностью сказать, что мало где встречал такой строгий порядок на улицах наших городов и такую непривычную для нас сутолоку, как в Мехико.

Водители, ни на минуту не снижая скорости, сами решают, кому и с какой стороны первым пересечь улицу на перекрестке. Они договариваются об этом между собой мгновенно при помощи жестов. Очевидно, у водителей существует между собой молчаливый и давний уговор уступать и подчиняться этим знакам, если они, конечно, разумны. А вот как они на ходу определяют разумность — это уже выше моего понимания. Сам я не рискнул бы здесь проехать и десяти метров.

Машина подъезжает к одному из современных зданий. Огромные буквы на фасаде оповещают, что это отель «Хинебра», то есть по-испански Женева. По сложившейся традиции в этом отеле останавливаются сотрудники международных организаций.

Все необходимые формальности не занимают и десяти минут. Еще полчаса уходит на умывание, кофе, и вот мы снова в машине. Наш путь в министерство здравоохранения.