Читаем Под рябиной онлайн бесплатно

Мы падали в море. Я знала это наверняка, с безнадежной определенностью. Почему не достают спасательные жилеты? Почему никто ничего не объявляет? Куда исчезла стюардесса?

Я повернулась к окну и стала смотреть сквозь тьму на слабый свет сигнальных огней под крылом самолета. Казалось, мы застыли в воздухе. Так не должно быть. Я оглянулась на остальных пассажиров: чужие люди, затерявшиеся в своих мыслях, отгороженные от меня обволакивающим ядовитым свистом давления и зловещим сумраком салона. Я никогда раньше не летала самолетом. Мне было всего двадцать два года. Вдруг грустная и горькая мысль обожгла мозг — мне суждено погибнуть в черных глубинах Эгейского моря.

Я всматривалась в монотонную черноту. Конечно же, мы не приземлялись — где же тогда наземные огни аэропорта? Дома, в Англии, я жила близко от аэропорта Хитроу, и мне был хорошо знаком ярко горящий сценарий огней, и сейчас они должны были бы сиять под нами.

Кошмар продолжался, пока нас медленно сносило все ниже и ниже. Я представила, как в матовом свете раннего утра в фойе сонно-спокойного отеля мой отец ждет туристический автобус, чтобы отвезти меня на виллу, где нас будет ожидать Мхэр. Мне слышалось, как резкий телефонный звонок вдруг разрывает тишину, я видела, как широко раскрываются глаза сонного швейцара: «Рейс 311. В море! Не может быть!»

Все это он, конечно же, скажет по-гречески. Или, вернее, по-критски; ведь это тоже греческий… Небольшая тряска, толчки, и, не веря своим глазам, я смотрела в иллюминатор на два тусклых ряда «кошачьих глаз», только которые и являлись выражением любезности и гостеприимства аэропорта при приеме ночных рейсов.

После первоначального чувства облегчения началась обратная реакция: обида и злость, что никто не предупредил меня о долгой посадке, пригвоздившей меня к месту. По своей наивности я представила, что пилот направил самолет на взлетную полосу, но снова взмыл вверх.

В жаркой ночи Средиземноморья я брела по гудронированной дорожке на свет низких построек. Так вот как пахла жара: особый резкий прокисший запах, благоухание разомлевших тел, незнакомая растительность, буйно стремящаяся ввысь из пропитанной солнцем земли.

Очередь на паспортный контроль постепенно продвигалась вперед. Крепко зажав в кулаке паспорт, таможенную декларацию, я наблюдала, как два таможенника внимательно изучали, штамповали и возвращали документы. Критские мужчины не любят улыбаться, и уж, конечно же, не стоит ожидать улыбку на лице небритого таможенного офицера в три часа утра. И все-таки я с надеждой улыбнулась моему таможеннику, протянув маленькую черную папку. Когда он поднял на меня глаза, совершенно равнодушные, возникло странное чувство, что в его прямом, но безразличном взгляде было предупреждение.

Очень странно, потому что фактически я уже покинула место, где должна была встретиться лицом к лицу с ужасом, хотя полагаю, что именно мое путешествие на Крит явилось началом всего. Если бы я не приняла приглашение отца и Мхэр, то никогда бы мне не встретиться с Рикки.

Я сидела в туристическом автобусе, и мы неслись на головокружительной скорости по какой-то поверхности, которая в темноте выглядела, как круто изгибающаяся прибрежная дорога. Веселая болтовня гида соловьиной трелью разливалась вокруг меня, и приятно было ощущать, что ты совсем не относишься к этой толпе. Отец и Мхэр приехали сюда две недели назад и жили на вилле, предоставленные сами себе. Они уже все обследовали, все осмотрели. Я нахмурилась: вдруг сейчас, когда конец моего путешествия был близок, чувство неудобства накатило на меня.

Я встречалась с Мхэр и раньше, но всего дважды и очень коротко. Первый раз во время одного из моих регулярных посещений «пещеры» отца в юго-восточном районе города.

— Ну вот, это — Мхэр, — сказал отец. Небрежный тон тут же был разоблачен нервным приглаживанием жестких, как проволока, рыжеватых волос. — Она идет с нами на концерт. О'кей. А это моя малышка. Я говорил тебе о ней. Маленькая Лори.

Я поняла, что смотрю в теплые, тревожные карие глаза. Она была миниатюрная, застенчивая, очаровательная и — моложе отца. Моложе, мелькнуло в голове, чем Шейла.

— Привет, Лорна! — просто сказала она.

Я была благодарна ей за «Лорну». Только отец называл меня Лори. Странно, что именно мать, а не отец, хотела мальчика. Естественно, ей было привычнее общаться с мужчинами, пасущимися вокруг нее. А «Лорна», думаю, из-за того, что в тот момент своей жизни Шейла читала соответствующую книгу и находилась под впечатлением.

Мхэр совсем незачем было волноваться — я не питала к ней злобы или ревности. Несмотря на отцовскую «малышку», я была тогда, к сожалению, семнадцатилетней толстушкой и перебаливала к тому же синдромом «разрушенной семьи» уже семь лет. Хотя я жила с Шейлой, но знала, что пострадавшим был именно отец. Мне приходилось называть ее Шейлой с тех пор, как ушел отец. Ее так больше устраивало, и звучало лучше для мужчины, жившего с ней в тот момент.

Нет, моей молниеносной мыслью в тот день было — как мне парировать неизбежные вопросы, когда вернусь домой, как справиться с безжалостным перекрестным допросом Шейлы, чуть она унюхает, что из меня можно вытянуть что-то необычное. И я знала, что расскажу все. Всей душой я ненавидела увертки, и даже семь лет в роли общеизвестной кости между двумя собаками не научили меня осмотрительности. Мое детское стремление, страстное желание иметь нормальную семью не сбылось, и я малодушно смирилась.

Во второй раз мы с Мхэр встретились год назад, как раз перед тем, как они тихо поженились. Я догадывалась, что раньше Мхэр была замужем и потеряла мужа. Это отцу пришлось разводиться с Шейлой по новым законам. В то время с ней было трудно разговаривать.

— Если он считает, что может избежать ответственности, — говорила она, и я могла вновь видеть, как надутые красные губки знакомо сжимаются от обиды.

— Отец никогда так не поступал, — пыталась я сгладить ситуацию. — А у тебя есть Лэрри.

Лэрри был новейшим из ее поклонников — все они имели привычку называть себя «дядями».

— О, боже! Он скоро будет здесь. Только взгляни на мою прическу, — запричитала она — ее мысли порхали, как бабочки.

— …и вы можете пить воду, — закончил гид с триумфом, что вернуло меня к трясущимся рядом пассажирам, скачущим теням, к набитой вещами дорожной сумке у моих ног — и двум неделям впереди.

Приглашение было явно идеей Мхэр, так как я раньше не бывала за границей. Когда я была маленькой, у нас никогда не было денег. Отцу приходилось путешествовать по работе, возвращаясь к тому, что никак не было любовным гнездышком. Затем, позже, Шейла стала относиться к нему пренебрежительно и высокомерно, и замаячила неизбежность развода.

Полагаю, мне надо было уехать из дома давным-давно, например, работать за границей. Моя душа желала этого. В воображении я рисовала себя секретарем ЮНЕСКО — этаким тружеником в странах третьего мира. В действительности у меня была временная работа, вот уже три года после окончания колледжа. Это позволяло мне иногда брать отпуск и проводить время с отцом — хотя когда ты «временный», ты никуда не принадлежишь.

Но все должно быть хорошо! Я вылезу из кожи вон, чтобы показать Мхэр, как мне хочется счастья для нее и отца, как благодарна я за то, что смогла разделить его с ними, пусть даже недолго. У нее, должно быть, несколько иное отношение ко мне, даже если этот отдых — ее затея. Я догадывалась, что она получала компенсацию за мужа, который погиб в аварии на рабочем месте.

— Твой отец всегда выйдет сухим из воды, — однажды заметила Шейла.

Неправда. Отцу приходилось довольно трудно. Пошлю ей красивую открытку, решила я, а когда вернусь домой, отвечу ей взаимным обвинением. Беда в том, что мне было жаль Шейлу, и она любила меня, хоть и относилась высокомерно. Между нами царили отношения любви-ненависти. Нет, сейчас забудь об этом, ты же на отдыхе.

Худощавая фигура со знакомой копной рыжеватых волос осторожно пробиралась ко мне.

— Здравствуй, дорогая, — сказал отец, прижимая меня к себе. — Ну вот, все в порядке, ты же прилетела.

— Едва-едва, — отпарировала я. — Думаю, что обратно поеду морем.

— Вижу, что это твой папа! — прошептала моя соседка по автобусу, проходя мимо.

Неужели это так заметно, поразилась я. Волосы у меня прямые, темно-каштановые, хотя действительно немного скуластое лицо и серо-голубые глаза. К сожалению, все, что я унаследовала от Шейлы, — это ее склонность к полноте, а не роскошные волосы золотисто-рыжего цвета и сексуальные формы тела.

— Ради бога, детка, — говорила она. — Ты не могла бы надеть что-нибудь более привлекательное? Только вчера вечером Лэрри сказал: «Не удивительно, что твой ребенок не цепляет парней».

О'кей. Пусть я не являюсь магнитом для мужчин, но мне и не хотелось «цеплять парней», как это делала Шейла. Внутренне я сжималась — трусость заставляла меня проглатывать горькое сравнение между отцом и Лэрри.

Конечно, мне хотелось иметь парня, предпочтительно постоянного, работающего с 9 до 5, с намерением жениться, парня, который, как и я, горел бы желанием создать нормальную, стабильную семейную жизнь.

Наконец мы оставили суматошное фойе отеля позади: его крикливых отдыхающих, смиренного швейцара, гида, сверяющего бумаги на планшете, — извлекли мой чемодан из забытой всеми беспорядочной груды вытащенного из автобуса багажа и вышли в ночь.

— Отсюда приблизительно сто ярдов вверх по этой дороге, — внезапно прервал молчание отец. — Хорошо, что ты здесь, Лори.

— Хорошо, что я здесь, — повторила я, чувствуя необычную сдержанность между нами, как будто ему было что сказать, но он никак не мог найти нужные слова.

Мхэр еще не ушла спать, а ждала нас. На ней был очень симпатичный длинный восточный халат. Было жарко, я была измучена дорогой и нервным напряжением.

После того, как улеглась вызванная моим появлением суета, я провалилась в сон без сновидений в незнакомой постели и проснулась, невольно прислушиваясь к шепоту, доносящемуся из-за открытой двери.

Ощущение было приятное. Мне нравилось. Казалось, уже давно я не просыпалась с чувством покоя вокруг меня.

Был день. Я потянулась за часами, что очень удивительно, на бетонном прикроватном столике. Девять утра. Небо за окном голубое, и так тепло!

Очень довольная, я осмотрела комнату. Вся мебель высечена из бетона. Как практично! Где-то совсем рядом заблеяла коза. Я распахнула портьеры, открыв великолепный вид: солнечный свет на белом камне, пыльная дорога, легкая дымка на море под спокойным небом, низкорослый серо-зеленый кустарник у подножия оливково-зеленых холмов — я влюбилась в Средиземноморье с первого взгляда.

Только к вечеру отец рассказал мне о Мхэр. Мы прокатились в местном автобусе по побережью, купили фруктов, вымыли их под деревенской водокачкой и съели, сидя у обочины дороги.

— Думаю, на следующем автобусе поедем назад, — сказал отец. — Мхэр, Лори, посидите здесь в теньке, а я пойду куплю что-нибудь к ужину.

Ехать назад? Сейчас? Не может быть, что они только и лодырничали вот так все это время на побережье.

— Извини нас за это, малыш, — не глядя на меня, сказал отец. — Мхэр не очень хорошо себя чувствует сегодня. Она что-то совсем расклеилась, но я не хочу, чтобы это испортило твой отдых.

Я посмотрела туда, где в рваной тени мимозы сидела Мхэр. А ведь она не завтракала, припомнилось мне.

— Понятно. На каком она месяце? Ну что ты, папа, мне ведь двадцать два года, — нетерпеливо ответила я на его изумление.

— Э…, три месяца.

— Да, трудный период, но, думаю, это довольно естественно.

— Она когда-то потеряла ребенка. Я не хочу, чтобы это повторилось. Ты не против?

— Конечно, нет, — заверила я и почувствовала, как он расслабился. Я поцеловала его. — Я рада за тебя, папа, рада за вас обоих.

Он с благодарностью, тепло обнял меня.

— Когда вернемся, спустись к морю и ознакомься с пляжем. Завтра, если Мхэр не будет лучше, я куплю тебе билет на экскурсию.

От счастливой улыбки Мхэр, когда она услышала, что я знаю о ребенке и рада за них, веяло теплом. И все же, когда я поддалась их давлению найти пляж, в мою душу закралась тень. Мой сводный брат или сестра. Как горько будет Шейле, если родится мальчик. Я оглянулась на виллы. На нашу виллу. Нет, их. Внезапно я почувствовала себя здесь посторонней. В данный момент в их отношениях не было места никому, даже добрейшему из всех людей в мире!

Ну, ладно. Я направилась на пляж. Только представьте себе: уже начало седьмого, а все еще жарко. Что меня ждет на моем первом средиземноморском пляже?

Сначала я обратила внимание только на его стройную фигуру в черном гидрокостюме, скользящую по поверхности волны за извивающимся быстроходным катером, — и тут же забыла о нем, осознав вдруг, что это topless[1]-пляж. И то, что я слышала раньше, будто здесь можно увидеть необычные размеры и формы, было неправдой. Почти все были исключительно гибкими красавицами с бронзовым загаром, прямо как в туристической рекламе!

Я втерла солнцезащитный крем, забежала в теплое море и лениво поплыла, время от времени слыша крики спортсменов, мельком поглядывая сквозь полузакрытые веки на катер и сверкающий мокрый канат, то, извиваясь и падая, погружающийся в синее море, то натягивающийся. Я полностью отдалась усыпляющей морской воде.

Вдруг, очнувшись от резкого ожога на руке, я закричала. Еще один…, ушла под воду, задыхаясь и отплевываясь. Меня подхватила сильная, уверенная Рука.

— Trиs bien! D'accord! [2] — произнес чей-то голос. Это был тот водный лыжник. Я взглянула в его черные глаза под копной таких же черных волос. В его взгляде ярость, веселье и тревога боролись между собой.

В мозгу промелькнула мысль: он говорил по-французски, не по-гречески. Мой школьный запас французского был еще годен для перевода, но я была в сильном шоке, чтобы ответить на том же языке.

— Все в порядке, — сказала я, задыхаясь. — Что случилось?

— Вы запутали мою веревку, — его легкий переход на английский застал меня врасплох. Затем мы медленно плыли, пока катер возвращался к нам, делая круги. Два его обитателя отчаянно жестикулировали, а моя рука ужасно болела.

Они подняли меня в катер и перевязали руку. Я была рада, что не могла разобрать ни стаккато греческого, ни легкого, воздушного французского, летающих взад и вперед надо мной, так как не думаю, будто мне отвешивались комплименты.

— Может, поужинаем вместе? — спросил черноволосый мужчина, и его глаза уже были просто удивленными. Красивые глаза. — Я знаю ресторанчик.

— Неплохо бы, — ответила я, подавляя в себе трусливый порыв спрятаться, используя раненую руку как причину.

— Прекрасно. Вы живете поблизости?

Я указала на виллы.

— Жду вас здесь в девять!

Я пошла домой, ответила на шквал вопросов — и послала Мхэр благодарный взгляд за ее:

— Не поднимай шума, не суетись, Стэн, ей уже двадцать три, а ужин мы съедим сами!

В джинсах и футболке он выглядел более плотным и коренастым, чем в гидрокостюме, хотя все-таки стройным, и явно был французом, а не греком. Мы познакомились.

— Ричард, — представился он. — Рикки, для краткости.

— Ричард — английское имя!

Выразительные брови удивленно поднялись.