Читаем Под рекой онлайн бесплатно
Под рекой
Отец Киры – переселенец из затопленной деревни, на месте которой возникло Красноярское водохранилище. Единственное, о чем он с интересом говорит с дочерью, – это о своем утраченном доме и о могилах предков, оставшихся под водой. Кира вырастает, уезжает из дома и меняет город за городом, нигде не находя себе места. После смерти отца она возвращается, чтобы помочь сестре разобрать его вещи, и сталкивается со страшной находкой. Кира пытается понять, что делать с этим разрушающим знанием, и разобраться, есть ли в ней самой та тьма, которая была в ее отце.
Серия: Альпина. Проза
ТриллерЗнак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Работа над книгой велась в Доме творчества Переделкино
Редактор:
Издатель:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Дизайн обложки:
Корректоры:
Верстка:
© А. Демишкевич, 2024
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024
Я хорошо помню звук моторной лодки и тишину, когда отец остановил ее.
Тишина звучала как плеск волн и вечно над кем-то хохочущие чайки, как ветер и шумное дыхание отца.
Мы остановились на середине водохранилища. И я даже представить не могу, как высоко мы забрались. Высоко по сравнению с тем, что там, внизу.
Мне семь лет, и я не вижу особой разницы между глубиной и высотой. Сестре – двенадцать, и я замечаю в ее глазах что-то похожее на страх.
Отец забрал нас из школьного летнего лагеря пораньше. Сказал, что мы поедем на водохранилище купаться и смотреть на чаек.
– А мама? – спросила сестра.
– А мама еще на работе, – ответил отец.
– Мама говорила, чтобы мы без нее не купались.
– Да мало ли что она говорит, – отец ухмыльнулся. – Не хочешь купаться? Ты тоже не хочешь? – Он ткнул в мою сторону пальцем, как будто прицеливался.
– Хочу, – быстро ответила я.
– А вот сестра твоя, похоже, собирается сидеть дома.
– Да не собираюсь я, просто…
– Просто – на носу короста. – Отец щелкнул сестру по носу и засмеялся. – Пошли.
Сначала мы едем на автобусе, который долго ползет в гору в сторону заросших малиной дач, потом идем пешком до пристани, где стоят лодки. Я очень хочу есть, но молчу, потому что отец никогда еще не брал нас кататься на лодке без мамы и я не хочу все испортить. Мне кажется, что нас ждет настоящее приключение.
– Сегодня покажу вам, откуда я родом, – говорит отец, снимая брезент с лодки.
– Но ведь папину деревню затопило, как мы сможем ее увидеть? – шепотом спрашиваю я у сестры.
– Затопило, – тихо отвечает она и берет меня за руку.
Мы слышали эту историю много раз. Отец любил рассказывать, как во время строительства Красноярской ГЭС пришлось затопить больше ста поселков и деревень, в том числе и его родной Езагаш.
«Езагаш-ш-ш-ш», – шуршит у меня в ушах чей-то голос. Мне кажется, там жили ящерицы.
И мы с сестрой, как две юркие ящерицы, греемся на солнце, сидя на носу лодки, пока отец направляет ее вперед, в переливающуюся сине-зеленую воду.
Украдкой поглядываю на отца. Чем дальше уходит берег, тем мрачнее становится его лицо. Я знаю это его лицо, оно как погода, когда темная туча наползает на солнце и какое-то время солнце подсвечивает ее край, будто говорит: я все еще здесь. Пока солнце еще здесь, можно попросить у отца посмотреть телевизор или деньги на мороженое – или просто побыть с ним в одной комнате. Но когда край облака перестает светиться – лучше убраться куда-нибудь подальше.
Я смотрю на отца. Он уже не здесь.
Он останавливает лодку, и мы долго молчим. Сестра смотрит в сторону далекого берега, а я опускаю руки в воду и шевелю пальцами, здороваясь с подводными жителями.
– А знаете, что там на дне?
– Ящерицы? – с надеждой спрашиваю я.
– Нет, – отец кривит рот, – там бабка ваша, и дед, и брат мой дядя Саша. Там – дом.
– Наш дом – на улице Чкалова, у горы, – важно говорю я.
Лицо отца совсем портится, и он смотрит на меня слишком пристально.
– Дом – не там, где ты живешь, а там, где родился.
Когда отец говорит таким голосом – тихим, но очень громким, – с ним лучше не спорить. Я думаю о том, могли ли мы с сестрой родиться на дне водохранилища, а не в Дивногорском роддоме. Может быть, под водой тоже был свой роддом.
– Ведь, как говорится, где родился, там и пригодился, – продолжил отец. – Но вам-то откуда знать, вы же дома своего даже не видели.
Я снова собираюсь напомнить отцу, что наш дом находится на улице Чкалова, но сестра замечает это и больно щиплет меня за руку. Мне хочется пискнуть, но я молчу: мы с сестрой никогда не выдаем друг друга.
– Все беды начинаются, когда человек дом свой теряет. А другого ему уже не найти, потому что другого быть не может.
Я молчу под предостерегающим взглядом сестры. Отец часто говорит такое, от чего делается непонятно и плохо. Будто у меня пытаются забрать что-то, но я не понимаю, что именно.
– Плавать будете? – неожиданно спрашивает отец.
– Да, – отвечаю я.
– Нет, – говорит сестра.
– А чего нет-то? – злится отец и начинает раскачивать лодку.
Я смеюсь и визжу, ведь самое страшное, что может случиться, – то, что вода окажется холодной.
– Сейчас мы все тут поплаваем! – Отец почему-то не смеется.
– Папа, не надо! Перестань! – просит сестра, и я не могу понять, почему она плачет.
Сестра говорит, чтобы я срочно прилетала. Сестра говорит, что у отца инфаркт.
Я спрашиваю, что сестра имеет в виду.
Сестра интересуется, не отупела ли я, часом, в своем Петербурге.
Я говорю, что не отупела, но инфаркт – это не всегда смерть, поэтому я хотела бы уточнить один момент.
Сестре неясно, что за момент я хочу уточнить. Я не выдерживаю и спрашиваю прямо: он умер или что?
Сестра говорит сначала: «Или то», а потом: «Да, умер».
Я спрашиваю, когда похороны. Сестра говорит – в понедельник и что я должна прилететь.
Я говорю, что у меня аэрофобия. Сестра говорит, что я эгоистка.
Раздумываю, открываю «Авиасейлс», смотрю цены на сегодняшний вечер, они высокие. Денег мне не жалко, мне жалко себя. Пять часов нескончаемого ужаса из Петербурга до Красноярска, и я – у гроба обожаемого батьки. Ирония в том, что после такого перелета я буду еще мертвее, чем он.
Закрываю вкладку. Если не думать про обвинения сестры, то мне даже не надо класть на чаши воображаемых весов свою аэрофобию и любовь к отцу.
Поеду на поезде.
Покупаю билет до Москвы, потому что из Петербурга до Красноярска прямых поездов нет. Странный город Петербург, и странно, что я в нем все-таки оказалась: всегда недолюбливала большую воду и вот – живу почти у самого моря. Когда вернусь, надо будет переехать.
Моя дорога домой растянется почти на три дня, и мне трудно в это поверить, ведь на другой конец света я могу улететь за каких-нибудь двенадцать часов, то есть могла раньше, сейчас уже не могу.
Санкт-Петербург Главный – Москва Октябрьская – Красноярск-Пасс. – так выглядит мой путь домой. Для меня не существует чудесных сапог, которые сразу перенесут за тридевять земель, придется измерять дорогу в обычных километрах, вокзалах и пачках лапши «Доширак».
Удивительно, что поезда дальнего следования еще не исчезли, мало кто сейчас может позволить себе проводить столько времени в пути. Полтора-два века назад у людей было как будто больше времени. Они могли неделями кататься туда-сюда, и никто бы им ничего не сказал. Мне тоже никто ничего не скажет, кроме сестры.
Для нас с ней время идет по-разному: для нее очень быстро, а для меня – медленно и как-то не так, как должно идти для выросшего во взрослого человека. Каждый встреченный мною взрослый просто обязан искать в сутках двадцать пятый час и вздыхать, что всего не успеть. Такое время бежит быстро, дробится на отрезки, разделяется со множеством других людей, подпитывается их временем и ускоряется до такой степени, что теряется из виду.
«Не понимаю, куда делось время», – всю жизнь повторяла мать.
«У меня нет лишнего времени», – часто говорила сестра.
«Времени мало, но я все вроде успеваю», – радовалась подруга в нашей последней переписке.
Я никогда не слышала, чтобы кто-то вдруг сказал: «А прикиньте, у меня много времени! Настолько много, что иногда я даже не знаю, что с ним делать».
Заявить такое как будто стыдно. Если у тебя много времени, то что-то с тобой определенно не так. Скорее всего, ты ленивый, у тебя нет работы, ты эгоистичный и, возможно, просто тупой. А еще – одинокий. И это даже хуже, чем тупой.
Времени должно быть много только у детей и стариков, у стариков, правда, с некоторыми оговорками, но все же. Я не ребенок и не старуха, но у меня времени тоже почему-то много. Наверно, потому что я эгоистичная (как говорит сестра) и одинокая (как говорю я сама).
Свое время я чувствую очень медленным, буквально замершим в ожидании чего-то. И когда что-то происходит (неважно, плохое или хорошее) – переезд, влюбленность, разрыв отношений, смерть близкого, – я чувствую себя так, будто давно прожила этот опыт и время, отпущенное на него. Будто чувства по поводу события возникли раньше, чем оно само появилось в моей жизни. Поэтому, когда что-то все-таки случается, я цепенею и не чувствую ни грусти, ни радости – только то, как бесконечно тянется опустевшее, обессмысленное время.
Я всегда словно иду под водой, шаги замедлены ее толщей, и я могу разглядеть каждый миллиметр этого странного тягучего движения, но не могу понять, где и когда оно началось.
Я проживала отъезд из дома задолго до того, как по-настоящему его покинула, да и отца я уже успела похоронить, так что сказать, что у меня не было времени попрощаться с ним, никак не получится, ведь наше прощание началось много лет назад.
Моя дорога займет почти три дня, и, думая о ней, я почему-то представляю все крупные российские реки. Наверное, потому, что смерть – это все-таки событие исключительное, и путь по реке кажется мне более подходящим к случаю, скорбным и величественным. Путешествие по железной дороге – напротив, шумным, грязным, суетным и обыденным.
К сожалению, Обь, Енисей и Лена пересекают страну с юга на север, а не с запада на восток, так что добраться по ним до дома у меня никак не получится.
Отца похоронят через два дня, и на похороны я не успею, но единственное, о чем я жалею, – что нет такой реки, по которой можно было бы проделать весь этот путь.
Мне нужно добраться до Красноярска, но вообще – мне не туда. Мой путь дальше – вверх по течению Енисея, туда, где на горло реки опустилась ГЭС, в маленький город Дивногорск.
Дивногорск вообще не появился бы в этом месте, если бы не плотина. Чтобы ее построить, нужны были люди обязательно молодые и сильные – со сверкающими энтузиазмом глазами. Еще нужны были дух романтизма и авантюризма и песни под гитару – так, по крайней мере, рассказывали нам в школе. Ну или почти так.
Еще были палатки, танцы у костра и трудное укрощение взбеленившегося Енисея. После таких историй на классном часе я обычно проникалась тайной ненавистью к молодым, пышущим здоровьем комсомольцам и их придурочным танцам и жалела реку.
Енисей в моей жалости не нуждался. Пробравшись через плотину, он тек себе спокойно дальше, вот только больше не замерзал. Лет до двенадцати меня очень занимал этот факт – ведь все реки должны впадать в спячку зимой, а весной, отоспавшись, двигаться дальше. Енисей не спал никогда, зимой он исходил злобным паром, жители Дивногорска и Красноярска жаловались на чудовищную влажность, а мне казалось, что в это время к нему лучше не приближаться. Зимой я старалась совсем не ходить на Набережную, чтобы не дышать Енисеевой злостью.
Мне всегда сложно было представить расстояние, поэтому, чтобы понять, на берегу какой огромной реки я живу, я вспоминала, что в верховьях Енисея обитают верблюды, а в низовьях – белые медведи. Я измеряю Енисей верблюдами и медведями, а они пьют воду из одной и той же реки, на берегу которой стоит Дивногорск.
Если ты не родился в Дивногорске, то, скорее всего, ты в нем никогда не окажешься. Аэропорта здесь нет, и даже на поезде между делом его не проедешь. Дивногорск – это железнодорожный тупик, дальше рельсы не ведут никуда. Просто маленький город с красивым названием, зажатый между холодной рекой и горами где-то в Сибири, и посторонним о нем знать совсем не обязательно. Город, про который я не могу сказать ничего, что обычно говорят про провинциальные города.
ГЭС, из-за которой Дивногорск появился, называется Красноярской, а Дивногорск как будто вообще ни при чем. Одиннадцать лет назад ГЭС, а значит, и хоть какой-то намек на существование города можно было увидеть на бумажной десятирублевой купюре. Потом их вдруг перестали печатать и вместо них появились монеты уже безо всяких намеков. Вместе с бумажными десятками Дивногорск исчез из карманов людей и заодно с карты зауральской России, как будто сказал: посмотрели – ну и хватит, до встречи лет через пятьдесят. Город скрылся, как те города, которые раз в сто лет появляются со дна какого-нибудь озера на одну ночь, а потом снова исчезают.
Местным выбраться оттуда по своим делам ничего не стоит, но вот если ты не местный, то сиди и жди, когда город снова вынырнет, и на входе десятку не забудь показать.
Что-то мне подсказывало, что местной я уже давно не считаюсь, а значит, придется как-то выкручиваться.
