Читаем Под ножом онлайн бесплатно

«Что, если я умру?»

Эта мысль тревожила меня все время, пока я шел домой от Гаддона. Вопрос носил личный характер. Волею судеб серьезные беспокойства женатого человека не имели ко мне никакого отношения, и я хорошо знал, что лишь очень немногие из моих близких друзей сочтут своим долгом горевать по этому поводу. Я был несколько растроган, когда еще раз мысленно перебрал всех, которых можно было бы назвать близкими. Таких оказалось мало.

Теперь все обстоятельства представлялись мне по-особенному ярко. Вот, например, друзья юности: только сейчас стало понятно, что наша дружба и любовь — традиция, которую мы не без труда поддерживали. Или взять хотя бы моих соперников и помощников по карьере: полагаю, что был, вероятно, хладнокровен и демонстративен: одно сопутствует другому. Было время, когда я сам горько переживал потерю одного друга, но когда возвращался домой в тот день, эмоциональная часть моего воображения была как бы в полузабытье. Я не чувствовал жалости к себе, не жалел своих друзей и не представлял их, отталкивающими меня. Дремотное состояние чувств, несомненно, являлось следствием физического изнеможения. Мысли соответствовали настроению. Однажды, в дни моей юности, я совершенно неожиданно потерял много крови. Жизнь была на волосок от смерти. Сейчас вспомнилось, что тогда все эти страсти и привязанности куда-то испарились, осталась только спокойная покорность — и жалость к себе. Прошло немало времени, прежде чем желания, стремления и все сложные духовные переживания вернулись. Мне казалось, что истинное значение этого оцепенения было результатом постепенного ускользания от мучительных удовольствий, переживаемых человеком-зверем. Это уже было доказано. Доказано безусловно, что высшие эмоции, духовные переживания, даже самые нежные ласки любви развиваются из желаний и страха простого животного. В этой упряжи находится умственная свобода человека. Может быть, когда приближается смерть и возможность действовать стремится к нулю, сложный рост уравновешенных импульсов, склонностей и отвращений, вдохновляющий наши поступки, исчезают вместе с ней? Что же остается?

Неожиданное столкновение с мальчишкой из мясной лавки вернуло меня к действительности. Оказывается, я очутился на мосту, пересекающем канал в Риджент-парке. Мальчик в синем костюме смотрел через плечо на черную баржу, двигающуюся очень медленно. Баржу тащила изможденная белая лошадь. Нянька вела трех счастливых ребятишек через мост. Деревья были ярко-зеленые. Надежды весны еще не успели покрыться летней пылью; небо, отраженное в воде, было светлое и чистое. Только длинные волны, как дрожащие черные полосы, нарушали чистоту неба, отраженного в воде, когда проходила баржа. Легкий ветерок был чрезвычайно приятен, но он не трогал меня, как когда-то раньше весной.

Неужели это мрачное настроение и тоска были предупреждением чего-то недоброго? Странно, что я мог рассуждать, и стройность моего мышления не нарушалась. Охватившее ощущение больше походило на спокойствие, чем на грусть. Были ли у меня какие-нибудь основания для того, чтобы верить в предчувствие смерти? Разве человек, близкий к смерти, инстинктивно отдаляется от фактов и чувств еще до того, как ее холодная рука коснется его? Мне казалось, что я отделен, изолирован от жизни, но не испытывал никакого сожаления. Дети, обретающие силу и жизненный опыт, сторож, обменивающийся малозначащими фразами с прохожими, молодая мать, юная пара, занятая друг другом, мелькнувшая мимо меня, деревья, посаженные вдоль дороги, повернувшие свои полные мольбы листья к солнцу, легкое движение ветвей — когда-то и я был частью всего этого, но сейчас с этим почти покончил.

Я почувствовал усталость и тяжесть в ногах. Было жарко, и я свернул в сторону, чтобы сесть на один из зеленых стульев, выстроившихся вдоль дорожки. Спустя минуту я погрузился в дрему, и поток мыслей смыло видение жуткого разрушения. Я все еще сидел на стуле, но мне казалось, что я уже умер, тело мое разложилось, высохло, один глаз, казалось, выклеван птицами. «Пробудись», — раздался голос, и тотчас же пыль дорожки и чернозем под травой заволновались. Мне никогда раньше не приходилось думать о Риджент-парке, как о кладбище, но сейчас сквозь деревья я заметил плоскую равнину могил и накренившихся памятников. Здесь что-то произошло: восставшие мертвецы с трудом выбирались из-под камней, из них струилась кровь, красное мясо отделялось от белых костей. «Пробудись», — вновь послышался голос, но я решил не внимать этим ужасам. «Пробудись». Меня не оставляли в покое. «Да ну, проснись же!» — прокричал сердитый голос. Ангел говорил на скверном лондонском наречии. Меня изо всех сил тряс человек, продающий билеты на места и требовал пенни.

Уплатил пенни, сунул в карман билетик, зевнул, вытянул ноги и, чувствуя себя несколько лучше, встал и пошел по направлению к Лангам-Плейс. Очень быстро снова потерялся в лабиринте мыслей о смерти. Переходя через Мэрилебон-Роуд, чуть не попал под кэб и продолжал путь с бьющимся сердцем и разбитым плечом. Было бы любопытно, если б мои размышления о грозящей завтра смерти привели к тому, что я бы умер сегодня.

Не буду утомлять вас рассказами о переживаниях этого дня и следующего. Я все больше и больше уверялся в том, что умру во время операции.

Визит врачей был назначен на одиннадцать. Я лежал. Мне казалось, что не стоило беспокоить себя мытьем и одеванием. Без малейшего интереса прочитал газету и письма, доставленные первой почтой. Среди писем была записка от Аддисона, старого школьного приятеля, который обращал внимание на два противоречия и одну опечатку в моей книге. Остальные были деловыми сообщениями. Позавтракал в постели. То — неприятное, тревожащаее, казалось, усилилось. Я знал, что это — боль и, однако, если вы можете понять, она мне не казалась очень «болезненной». Ночью я не спал, было жарко, мучила жажда, но утром почувствовал себя лучше. Пока было темно, лежал и мечтал о прошлом, утром раздумывал над вопросами бессмертия.

Гаддон не опоздал ни на минуту. Он пришел с аккуратным черным саквояжем. Вскоре явился и Мобрей. Их вид взволновал меня. Я начал проявлять интерес к происходящему. Гаддон придвинул маленький восьмиугольный стол вплотную к кровати. Повернувшись ко мне широкой черной спиной, стал вынимать различные предметы из саквояжа. Я слышал легонькое позвякивание стали об сталь. Обнаружил, что воображение не окончательно застыло.

— Будет очень больно? — спросил я, подавляя дрожь в голосе.

— Нисколько, — ответил Гаддон, не оборачиваясь. — Мы захлороформируем вас. У вас сердце, как колокол!

Запахло хлороформом.

Они вытянули меня и обнажили бок. Хлороформ начал оказывать действие прежде, чем я успел отдать себе отчет в происходящем. Защекотало в ноздрях, и я стал задыхаться. Знал, что умру, что это конец, и вдруг почувствовал, что не приготовился к смерти: меня охватило какое-то слабое осознание того, что я не выполнил важного дела, какого именно — не знал. Чего же не сделал? Я не мог думать ни о чем. У меня не оставалось ничего желанного в жизни, и тем не менее появилось самое нелепое отвращение к смерти. Это почти физическое ощущение было крайне болезненно. Конечно, врачи знали, что убьют меня. Может быть, я боролся? Стал неподвижен, и великая тишина, чудовищное безмолвие и непроницаемая чернота спустились на меня.

По всей вероятности, наступил промежуток абсолютной бессознательности, длившийся секунды, а может быть, минуты. Затем с какой-то пронизывающей и вместе с тем бесчувственной ясностью я понял, что еще не умер. Я все еще продолжал существовать в теле, но все ощущения, которые идут от него и образуют основу сознания, исчезли. Нет, я не совсем освободился от этого, потому что все же что-то удерживало мое бренное естество на кровати. Удерживало, хотя я и не чувствовал себя отделенным от него, независимым, устремляющимся куда-то. Кажется, я не видел и не слышал, но замечал все, что происходит, и это было равносильно тому, чтобы слышать и видеть. Гаддон наклонился надо мной, Мобрей стоял сзади. Скальпель — это был большой скальпель, — разрезал кожу на боку под ребрами. Интересно было смотреть, как меня резали, словно сыр, без всякой муки, даже без дурноты или тошноты. Интерес, который я проявлял, был приблизительно такого же порядка, какой можно испытывать, наблюдая за игрой в шахматы.

Лицо Гаддона было серьезно, а руки двигалась уверенно. Меня поразило то, что я заметил (как — не знаю): он сильно сомневается в своем умении руководить операцией.

Мысли Мобрея я тоже видел. Он думал о том, что Гаддон очень узкий специалист. Новые предположения, как пузыри, пробивались сквозь поток пенящихся размышлений и лопались один за другим в маленькой блестящей точке его сознания. Он не мог не замечать и не восхищаться быстротой и ловкостью Гаддона, несмотря на завистливый характер и склонность преуменьшать чужие достоинства.

Я видел, как обнажилась печень и был поражен своим состоянием. Я не чувствовал себя мертвым, но как-то отличался от того другого живого «я». Серая тяжесть, нависшая надо мной в продолжение целого года, или может быть больше, и окрашивающая чем-то мрачным все мои мысли — исчезла. Я понял и мыслил бесцветно. Чувства не были окрашены. Хотелось знать, представлялось ли всем людям под хлороформом то же самое и забывали ли они о том, что испытывали, когда действие его прекращалось?

Хотя я и не думал о том, что уже умер, все же очень отчетливо понимал: осталось недолго. Это заставило меня вернуться к размышлениям над действиями Гаддона. Заглянул в его мысли и увидел, что он боится перерезать одно из ответвлений воротной вены. Мое внимание было отвлечено от занятных перемен, происходящих в его мозгу. Сознание Гаддона напоминало дрожащее пятнышко света, бросаемое зеркалом гальванометра. Мысли его струились, как поток, некоторые проходили через фокус, яркие и отчетливые, другие — затемненные, в полусвете краев. В настоящую минуту маленькое сияние было неподвижно, но малейшее движение Мобрея, едва слышный звук, даже слабое изменение в медленном движении живого тела, разрезаемого им, заставляло световую точку дрожать и метаться.

Новое ощущение метнулось, прорезая груду мыслей, и блестящая точка отскочила к нему быстрее, чем испуганная рыба. Казалось странным, что все сложные движения человека зависят от этой нетвердой беспокойной точки. В продолжение следующих пяти минут моя жизнь зависела от ее движений. Мобрей нервничал. Маленькая картина разрезанной вены становилась яркой и боролась, стараясь вытеснить из его мозга другую картину ошибочного разреза. Он боялся: страх разрезать слишком мало боролся с ужасом, охватывающим его при мысли сделать слишком большой разрез.

Внезапно, как вода, прорвавшая плотину, ужасная действительность завладела всеми его мыслями, и почти одновременно с этим я заметил, что вена перерезана. Он отпрянул назад с хриплым выкриком, и я увидел коричневато-лиловую кровь, собирающуюся в крупные бусинки и растекающуюся тонкими струйками. Он был в ужасе. Мобрей положил, окрашенный красным, скальпель на столик, и оба врача мгновенно набросились на меня, пытаясь поспешными усилиями исправить ошибку.

— Лед, — пробормотал Мобрей.

Но я уже знал, что меня убили, хотя тело еще цеплялось за разум.

Не буду описывать запоздалые попытки спасти меня, хотя ни одна деталь не ускользнула от моего внимания. Ощущения были острее и быстрее, чем когда-либо в жизни; мысли мелькали в мозгу с необыкновенной скоростью, но с безукоризненной точностью. Их громоздкую ясность можно сравнить только с действием разумной дозы опиума. Через минуту все будет кончено и я буду свободен. Я знал, что бессмертен, но не представлял, что может случиться далее. Может быть, я сейчас рассеюсь, как клуб дыма из пушки, и превращусь, как полуматериальное тело, в слабое претворение материального я. Неужели я внезапно окажусь среди неисчислимых гостей мертвецов, и мир, окружающий меня, покажется фантасмагорией, каким всегда казался раньше? Может быть, я попаду на какой-нибудь спиритический сеанс и буду там делать нелепые, непонятные попытки подействовать на недальновидного медиума? Это было состояние бесчувственного любопытства, бесцветного ожидания. И вдруг я почувствовал прилив все увеличивающейся силы, казалось, что какой-то огромный магнит тянет меня кверху из тела. Сила эта все росла и росла. Я казался атомом, за который боролись чудовищные величины. На одно мгновение осязание вернулось. Чувство падения головой вниз, которое бывает во время ночных кошмаров, это самое чувство, тысячу раз усиленное, вместе с черным ужасом закрутило мысли в бешеном потоке. Затем оба врача, оголенное тело с разрезом на боку, маленькая комната выскользнули из-под меня и исчезли, как брызги пены, рассеивающиеся в прибое.

Я был в воздухе. Далеко внизу расположилась западная часть Лондона. Она быстро удалялась, потому что я, казалось, с невероятной скоростью поднимаюсь вверх, и она, по мере своего отдаления, двигалась на запад. Сквозь едва заметную туманную дымку я видел бесчисленные крыши, трубы, узкие дороги, наводненные людьми и экипажами, маленькие пятнышки скверов и церковных шпилей, торчащих, как шипы. Все это уходило вдаль вследствие вращения Земли вокруг оси, и спустя несколько секунд (как казалось) я был уже за пределами города над Илингом. Маленькая Темза, как тоненькая синяя ниточка, тянулась на юг, к Чильтерн-Хилз и Норд-Даунс. Я стремился выше. Вначале у меня не было даже малейшего представления о том, что могло означать это бесконечное стремление в высоту.

С каждой минутой простирающаяся подо мной картина становилась шире, и отдельные детали города, полей, гор и долин становились все более и более туманными и бледными. Неясный серый блеск смешался с голубоватостью гор и зеленью открытых лугов, маленькое пятнышко тучи, низкое и далекое на западе, сияло ослепляющим белым светом. Сверху, в то время, как кисея атмосферы становилась тоньше, между мной и окружающим пространством, небо, бывшее светло-голубого весеннего цвета, постепенно приобретало густую богатую окраску, проходя уверенно промежуточные тени, пока, наконец, не стало таким темным, как синее небо полуночи.

И тотчас же оно стало черным, как чернота морозного звездного неба, и, наконец, чернее черноты, которую мне когда-либо приходилось видеть.