Читаем Под айсбергом онлайн бесплатно

Из выпуска № 57 журнала Magical Blend

Когда осознание фокусируется на луче, подобном лазеру, смысл и магия жизни раскрываются.

Недавно меня попросили выбрать то, что я считаю самой важной из моих научно-популярных книг. Я без колебаний ответил: «За оккультизмом», впервые опубликованный в 1988 году. Он объединяет два основных направления в моём мышлении: «экзистенциалистские» идеи, разработанные в «Аутсайдере», и идеи, которые развились из моего исследования «оккультизма». «За пределами оккультизма» — мой самый важный синтез.

Как ни странно, у меня не было желания писать это. Это произошло потому, что ко мне подошёл старый друг, который был редактором многих моих ранних книг, среди них «Космические вампиры» и «Криминальная история человечества». Теперь он работал на другого издателя и хотел заказать у меня ещё одну «оккультную» книгу. Я стремился сделать что-то, но не хотел писать ещё одну книгу об оккультизме. Наконец, я позволил себя убедить. Оглядываясь назад, я никогда не был так удовлетворён каким-либо решением, которое я когда-либо принимал.

Моя первая книга «Аутсайдер» вышла в 1956 году и принесла мне сенсацию за ночь, которую я нашёл удивительной и утомительной. Поскольку идеи «Аутсайдера» играют в «За пределами оккультизма» такую ​​важную роль, я должен начать с их объяснения.

Ещё с детства я был озадачен странным явлением: как мы можем чего-то хотеть, а потом скучать почти сразу, как только мы его получаем? Я заметил это особенно на Рождество. В течение нескольких месяцев до Рождества я с нетерпением ждал обладания какой-то долгожданной игрушки, но через несколько часов после её получения я уже начинал воспринимать её как должное и даже находил её немного разочаровывающей. Я заметил то же самое в отношении школьных каникул — как я с нетерпением ждал их во время школьного семестра и как легко мне стало скучно с ними.

Я увидел решение этой проблемы, когда ещё был тринадцатилетним школьником. Однажды, в начале шестинедельного длинного августовского праздника, я пошёл на церковный базар и купил за несколько пенсов несколько томов энциклопедии «Практические знания для всех». Он содержал курсы по всем мыслимым предметам: от бухгалтерии, аэронавтики, астрономии, биологии, ботаники и химии до философии и зоологии. Я был очарован астрономией и химией с десяти лет, и теперь я задумал нелепую идею попытаться суммировать все научные знания о мире в одной записной книжке. Я дал ему грандиозное название «Пособие по общим наукам» и постоянно писал в течение этого августовского праздника, заполняя четыре тетради своим круглым школьным почерком.

И я заметил, что мне никогда не было скучно. Изучение и запись о геологии, биологии и философии сделали меня счастливее, чем когда-либо в моей жизни. И я продолжал писать книгу на Рождество, когда начал седьмой том, посвящённый математике. Все время, когда я писал эту книгу, у меня было почти пьяное ощущение абсолютной необъятности мира идей, который, казалось, тянулся, как какая-то изумительная неизвестная страна, к безграничному горизонту. Каждый день, когда я начинал писать, я чувствовал себя путешественником, готовящимся открыть для себя новые озёра, леса и горные хребты. Мне было жаль других мальчиков в школе, которые не знали об этом волшебном королевстве, где я проводил вечера и выходные.

Я усвоил основной урок: секрет того, как избежать скуки, состоит в том, чтобы иметь сильное чувство цели. К сожалению, когда я закончил книгу, проблема скуки вернулась, потому что я понятия не имел, что делать дальше. Я провёл один долгий школьный отпуск, пытаясь прочитать все пьесы Шекспира и его главных современников: Марлоу, Джонсона, Миддлтона и остальных. Во время другого праздника я прочитал все произведения крупнейших русских писателей: Аксакова, Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского и Чехова. В течение ещё одного я изучал историю искусства и обнаружил Ван Гога и Сезанна. Тем не менее, поскольку я просто читал, а не писал о них, даже это оставляло меня скучающим и неудовлетворенным.

Однако когда мне было шестнадцать, я наткнулся на другую важную подсказку. Это было вскоре после войны, и британский издатель начал переиздавать романы Достоевского. Я купил «Преступление и Наказание» за свои карманные деньги. В предисловии переводчика я зачитал письмо Достоевского к его брату Михаилу, в котором рассказывалось о том, как он и другие осуждённые революционеры были вывезены на Семёновскую площадь, чтобы быть расстрелянными:

Один из его сокамерников сошёл с ума.

Меня поразило то, что, если бы Достоевскому было предложено прощение при условии, если бы он пообещал никогда не скучать до конца своей жизни, то он бы с радостью согласился и был бы совершенно уверенным, что это возможно осуществить — тогда это, действительно, легко должно было бы осуществить. И мне показалось, что он, очевидно, был прав. Конечно, кому-то, кто пережил такое потрясение, нужно будет только вспомнить, как он находится перед расстрельным отрядом, чтобы быть в экстазе и исполненным счастья.

Фактически, именно этот эпизод — и последующие годы в Сибири — превратили Достоевского в великого писателя. До ареста он был хорошим, но второстепенным писателем — по традиции Диккенса и Гоголя. Но, будучи человеком, он был обидчив и самоуверен до паранойи. Его арест и длительное заключение в Сибири заставили его осознать, что даже быть живым — повод для радости. Результат этого нового понимания выражен в отрывке «Преступление и наказание», где герой боится, что его могут казнить за убийство старухи. Он думает: «Если бы мне пришлось стоять на узком выступе во веки веков, в вечной темноте и буре, я все равно предпочёл бы сделать это, чем умереть сразу». Он увидел, что «неудача в жизни» — скучать, страдать, мучиться из-за вины — является формой детской порчи.

В моём подростковом возрасте моей проблемой была не просто скука с моим рабочим существованием (мой отец был сапожником, который зарабатывал около 3 фунтов стерлингов в неделю); это было стремление сбежать от него и отступить в него, в Волшебный мир разума, который я обнаружил, когда писал «Руководство по общей науке». Это было усилено моим открытием через практические знания всего царства английской поэзии. Я бросил школу, когда мне было шестнадцать лет, и несколько месяцев работал на фабрике, я готовился сдать экзамен по математике во второй раз. Работа на фабрике сделала меня настолько несчастным, что я проводил вечера и выходные, читая стихи — всевозможные стихи, от Кентерберийских рассказов Чосера до Пустошей Элиота. Я быстро обнаружил, что полчаса погружения в мир Китса, Шелли или Вордсворта превратят мою ярость и отчаяние в нежную тоску, которая постепенно превращается в чувство счастья и оптимизма, как будто я плыву над миром, глядя вниз на это как птица. Когда в работах Рихарда Вагнера я позже натолкнулся на фразу: «искусство, которое делает жизнь похожей на игру и уводит нас от общей судьбы», я сразу понял, что он имел в виду.

Единственная проблема с этим состоянием ума — высоты птичьего полета — заключалась в том, что ему было вдвое труднее вернуться на работу на следующее утро и принять червячный взгляд скуки и мелочности. Спустя годы, когда я прочитал роман Томаса Манна «Будденбруки», я узнал свою собственную проблему в эпизоде, когда молодой Ханно Будденбрук идёт в оперу, чтобы увидеть «Лоэнгрин» Вагнера, и настолько погружён в экстаз, что ему кажется, что он ходит по облакам. Но когда ему приходится вставать на ледяном рассвете и идти в школу по тёмным, ледяным улицам, его отчаяние становится вдвое глубже, потому что он испытал экстаз прошлой ночью.

Тогда мне показалось, что проблему человеческого существования можно выразить очень просто. Через длительные интервалы мы испытываем моменты силы и счастья, в которых мы чувствуем, что у нас есть сила изменить мир и нашу жизнь. Но такие моменты очень короткие. Большую часть времени мы ощущаем себя жертвами обстоятельств, таких как мёртвые листья, которые несут реки, и у нас нет возможности выбрать наш путь. И, когда обстоятельства становятся особенно трудными, легко представить, что судьба постигнет нас целым рядом несчастий, таких как у Иова, которые разрушат всю нашу безопасность и оставят нас совершенно беспомощными.

Когда я читал своих любимых писателей — Платона, Гофмана, Ницше, Достоевского, Элиота — или слушал музыку Бетховена, или смотрел картины Ван Гога, мне казалось, что все разделяют понимание этой проблемы. Платон сказал, что вселенная разделена на мир бытия и мир становления. Мир «становления» — это повседневный мир материи, бесконечных изменений, в которые мы попали. Мир «бытия» — это мир интеллекта и идей, мир истины и ценностей, который скрыт за фасадом материального мира. Готовясь совершить самоубийство, Сократ заявляет, что философ проводит свою жизнь, пытаясь жить в мире истинного бытия, и, следовательно, что он должен приветствовать смерть, которая в конечном итоге освобождает его от отвлечения от мира простого «становле-ния».

Именно поэтому я понял, что так много романтиков были очарованы смертью. Тем не менее я нашёл идею смерти глупой и отталкивающей. Это была попытка вырваться из реальности. А моменты экстаза, «видения с высоты птичьего полёта», казалось, обещали, что жизнь можно прожить на уровне постоянной радости и утверждения.

Когда в позднем подростковом возрасте я начал писать роман, было неизбежно, что речь шла об этой проблеме с высоты птичьего полета и с точки зрения червя. Герой «Ритуала во тьме» — это молодой человек, который годами работал на скучных работах, и самым сильным желанием которого является свобода читать, думать и слушать музыку. Затем он получает небольшое наследство, которое позволяет ему снимать дешевую комнату и проводить дни в библиотеках и художественных галереях. И он находит, что такая свобода любопытно скучна. Затем он случайно связывается с человеком, которого подозревает в убийстве, и ему стыдно, потому что теперь у него есть что-то для поддержания его «интереса», ему больше не скучно. Ему стыдно, потому что потребовался внешний стимул, чтобы возобновить его чувство полной жизни, когда он чувствует, что должен быть в состоянии сделать это сам. Конечно, он должен просыпаться каждое утро с чувством огромной благодарности за то, что ему не нужно идти в офис? Что не так с человеческим разумом, который делает его таким неспособным к свободе?

В то время, когда я писал этот роман, я решил прервать его и попытаться выразить некоторые из его основных идей в томе по философии. Неизбежно, эта книга была об «аутсайдерах», людях, которые чувствовали тоску по какой-то более целеустремленной форме существования, и которые чувствовали себя в ловушке и удушении мелочью повседневной жизни. Это была книга о «моментах видения» и о периодах скуки, разочарования и страданий, в которых эти моменты теряются. Речь шла о таких людях, как Ницше, Достоевский, Ван Гог, Т.Э. Лоуренс и Уильям Блейк, которые имеют чёткие представления о более могущественном и осмысленном образе жизни, но которые находятся на грани самоубийства или безумия из-за разочарования в их повседневной жизни. Жизни. Проблема Аутсайдера суммирована в жизни Винсента Ван Гога. Его картина «Звёздная ночь» полна мистической жизненности; всё же Ван Гог покончил жизнь самоубийством и оставил записку, которая гласила: «Несчастье никогда не закончится».

Тогда возникает жизненно важный вопрос: была ли неизбежна трагедия Ницше и Ван Гога или должен существовать способ, которым люди могут жить с более высоким уровнем интенсивности?

Я пришёл к выводу, что трагедия не была неизбежной. Многие Аутсайдеры вызвали своё падение из-за жалости к себе. Другими словами, они позволили себе стать слабыми. Зачем? Потому что они были склонны чувствовать, что жизнь бесполезна и бессмысленна — или, по крайней мере, что это так сложно, что это не стоит усилий. В двадцатом веке это чувство было наиболее ясно выражено в работах Самуила Беккета. Записано, что, когда он был молодым, он весь день лежал в постели, потому что не видел причин вставать. И его работы являются частью давней традиции «пораженчества», восходящей к Екклесиасту, с его «тщеславием тщеславия», «всё есть суета» и «нет ничего нового под солнцем». Это чувство преследует многих аутсайдеров, особенно когда они устают и разочаровываются. Это было выражено с определённой мрачной силой в философии Шопенгауэра. Я назвал это чувство скуки и тщетности "эффектом Экклезиаста".

Это чувство бессмысленности было также выражено греческим философом, который умер за пятьдесят лет до рождения Платона. Гераклит утверждал, что мир «становления» — единственная реальность. Всё постоянно меняется. Постоянство — это иллюзия чувств. Следовательно, человек не может сделать никакого реального «следа» в мире, потому что любой «знак», который мы производим, снова исчезает так же быстро, как прилив смывает слова, написанные на песке. Эта точка зрения также подразумевает, конечно, что не существует такой вещи, как добро или зло, и что «ценности» являются иллюзией.