Читаем Почём грамм счастья? онлайн бесплатно

Совершенно секретно

. Или несколько слов от автора

Ну, давайте знакомиться. Меня зовут Ирина Анастасиади, и я писатель.

С тех пор, как я иммигрировала в Грецию, меня буквально преследуют двумя вопросами: «Почему, собственно, ты живёшь на Тиносе?» и «Как ты стала писателем?» Когда меня спросили об этом в сотый раз, я поняла, что жизнь моя не вписывается в знакомые сценарии. Просто загадка какая-то.

Обдумывая метаморфозы, случившиеся со мной, я выдвинула три аксиомы: я живу на Тиносе, потому что я писатель, или: оттого, что я писатель, я выбрала Тинос, а может даже: я стала писателем именно потому, что живу на Тиносе…

Пока я обдумывала эти аксиомы, облекая их в живую ткань рассказов, объём работы моей рос. И дабы подвести итог, пришлось издавать книги, чтобы избавиться от некоторых вопросов. Но количество книг росло, а вопросы продолжали маячить перед глазами.

Тинос. Почему Тинос? Просто так получилось, что 25 лет назад я вышла замуж за Тасо Анастасиадиса. И оказалось, что именно на Тиносе он построил себе летнюю резиденцию. Это уже потом, поселившись здесь, я поняла, что влюблена в Тинос безнадёжно. И нет от этой любви ни избавления, ни противоядия. И во всём виноват мой муж. И не спорьте – мужья виноваты во всём и всегда!

Именно благодаря ему Греция узнала писателя Ирину Анастасиади. Именно он виноват в том, что я живу на Тиносе, что я до сих пор замужем (попробуйте, потерпите писателя в качестве жены, и вы увидите!!!) и даже в том, что я пишу книги.

– Тебе хорошо было бы начать вести дневник, – сказал он однажды, – Это помогло бы нам запомнить, с кем и когда мы встретились, куда съездили, что повидали.

Странно, но я всегда знала, что рождена для того, чтобы писать. Мне было лет десять, когда я впервые заявила об этом во всеуслышание учительнице математики. Помню, как она была шокирована моей приверженностью филологии и отказом тратить своё время на точные науки.

И именно потому, несмотря на мою давнюю мечту стать писателем, вероятно надо было следовать совету мужа буквально. А я вместо этого стала описывать все восходы и закаты солнца, все словесные портреты людей, с которыми мы встречаемся на нашем жизненном пути, и все истории, которые мне рассказывают…

«Ты – опасный человек! – говорят мои друзья в один голос (но с упоением продолжают рассказывать мне свои истории). – Не успеешь оглянуться, как окажешься на страницах твоей книги!»

К сожалению, они правы. Хотя для того, чтобы попасть в рассказ, не достаточно только быть весьма колоритным персонажем или вляпаться в невероятную историю.

Хотя всегда надо помнить, что правды всегда слишком мало, чтобы получить импульс писать и слишком много, чтобы попасть под суд за клевету.

Впрочем, всё это я детально описала в своей книге «О бедной Музе замолвите слово. Или как научиться писать книги». Но вовсе не об этом сейчас мой сказ.

Надо вам сказать, что мой муж – человек чрезвычайно коммуникабельный. Боюсь только, что даже слово «чрезвычайно» – недостаточно точно описывает его коммуникабельность. С кем мы только не встречаемся! Куда только не бываем приглашены! Люди так и мелькают у меня перед глазами…

И вот однажды я поняла, что надо навести какой–нибудь порядок в памяти и разобраться, какой перечень сплетен относится к данному человеку, завести на него тайное досье и занести в определённую графу таблицы характеров. С тех пор я ежедневно пополняю эту таблицу. А конца всё не видно. Да, хотела бы я походить в этом отношении на одну даму…

Дама эта опаснее серого волка. Съесть не съест, зато прославит на всю округу. Имени её я вам не скажу. Но на Тиносе её прозвали Госпожа Информационное Агентство «Рейтер». От её взгляда не может укрыться и таракан, выбежавший полакомиться кошачьими объедками. Она видит всё. Она знает всё. Она целые дни проводит на балконе, чтобы постоянно пополнять свои драгоценные знания о ближнем своём.

Вот эта женщина и есть мой идеал. Когда, спрашиваю я вас, умудряется она спать или есть (я уже и не говорю о других нуждах её организма), притом, что она провела всю жизнь свою на небольшом и неуютном балконе? Как удалось ей выйти замуж, родить и воспитать трёх сыновей? Для меня это до сих пор остаётся загадкой.

Да, эта женщина – мой идеал. О чём я, писатель, могу писать, если не знаю о ближнем своём столько, сколько знает эта героическая женщина?! Воистину, природу человека узнаешь только вблизи, непрерывно наблюдая за его суетой, которую он называет жизнью, скрупулёзно собирая сведенья о его любовных похождениях, слушая его жалобы и хвастовство. И если проделывать это день за днём, месяц за месяцем, год за годом, то смотришь, лет этак через двадцать и мне присвоят высокое звание Госпожи Информационное Агентство «Рейтер».

Следуя этому принципу, я даже изобрела своеобразный рецепт коллекционирования информации (и снова дело не обошлось без помощи моего мужа!), устраивая бесконечные званые обеды и вечеринки. Дорогие мои, на вечеринках узнаешь столько всего!!! Главное, не говорить о бизнесе. Только о человеке.

Вы себе и представить не можете, сколько вокруг ходит колоритных личностей, которые так и просятся на бумагу! Что же касается сюжетов моих достославных рассказов, то должна повиниться: я изымаю их у ничего не подозревающих мирных граждан. Причём, отъём или увод сюжета варьирует в зависимости от обстоятельств. Хотя принцип общий: я аккуратно расставляю сети в гостиной, готовлю наживку и жду.

Жертвы приходят сами. И сами рассказывают историю своей жизни… Единственно, чего они не делают – это преображение болтовни в литературное произведение. Это делаю я. И чаще всего – без их на то позволения. Часто они даже не ведают, что попали в мои рассказы. Если же вы узнаете там себя или соседа, не говорите об этом никому!!!

Зачем из милейшего литературного персонажа делать обычного человека? Помните: всё, что секретно, – прекрасно. Всё, что явно – серо, скучно, прозаично.

Что же касается жанра, то хотя я и описываю в большинстве случаев человеческую трагедию и хотелось бы поговорить обо всём серьёзно, но я всё–таки понимаю, что люди устали от серьёзного. Поэтому я обратилась к юмору. Ведь благодаря подобному приёму события умаляются. Как будто, смотришь на них в перевёрнутую подзорную трубу. Юмор – это своеобразная защита от трудностей и даже наступление на оные. Но, избрав комедию, я почему–то, всё время сбиваюсь на трагедию.

Может, правы мужчины доказывая, что юмор – дело мужское? Хотя, следуя мужской логике, они (то есть мужчины) первенствуют везде: и в героическом эпосе, и в драме, и в трагедии. Ну да Бог с ними, пусть себе на здоровье первенствуют!

Изумительно чувствовать, как мысль, дремавшая в тебе с незапамятных времён, преобразуется в лёгкую, полную смысла фразу. И труднее всего на свете – добиться, чтобы фраза, написанная на бумаге, точно отразила бы твои мысли.

Ибо самое страшное для писателя – это быть ведомым словами. Ну, а самое приятное – знать, что именно ты ведёшь их вслед за своей мыслью. Как по твоей воле они образуют живые картины и образы. Как ты заставляешь читателя видеть то, что видели твои глаза, чувствовать то, что перечувствовало твоё сердце и, наконец, задуматься над тем, что передумал твой мозг.

И даже если он, читатель, не может согласиться с тобой, то может, по крайней мере, принять во внимание твои размышления. Ибо они есть результат всей жизни твоей. Человек, конечно, не в силах всего пересказать, всё поставить на свои места. Не насытиться око зрением, не наполнится ухо услышанным. Экклезиаст, например, даже считал, что «нет памяти о прежнем и о будущем, и не останется памяти у тех, которые будут жить после нас».

Ну а для меня это значит, что каждому мыслящему человеку следует задать себе все вопросы заново. Так, как этого велит его совесть. И пусть делается, всё что делалось. И пусть не будет ничего нового под солнцем. Надо помнить главное: путь род проходит, и род приходит, зато Земля пребывает вовеки.

Говорят, чудес на свете не бывает… Говорят. Хотя, лично я, с этим утверждением не согласна. Чудеса ходят рядом с нами. И это такая магия – творить миры, в которых гремят войны, бурлят потопы. Люди в этих мирах женятся, разводятся и снова сходятся по одному вашему повелению. Здорово, когда в этом мире вы можете все. Здесь вы – бог.

Бесшумно двигаясь, вошла ночная нянечка со стопкой чистого белья. И тут же с покорной ожесточённостью принялась подкладывать судна, сдирать прокладки, подмывать голые попки. Запахло прелостью, болезнью и ещё чем–то отвратным. Но нянечка бесстрастно приподнимала одеяла, открывая взгляду убогую больную наготу. Многие уже привыкли к этой процедуре. Некоторые ещё стеснялись и отводили глаза в сторону.

– Ишь ты, застыдился, маменькин сынок! – время от времени бормотала сквозь зубы Ленка, удивляясь своей злобе.

«Нервы совсем сдали», – подумала она, и стало жаль себя до невозможности.

Алексис проснулся, едва одеяло слетело с его ног. Хотелось спать. Бледный свет рождающегося дня, проникающий через огромные незашторенные окна, вызывал омерзение. Рук нянечки он практически не чувствовал. Нижняя часть тела была парализована. Ленка ловко повернула его к стене. Ему было стыдно.

«Как мешок с тряпьём», – думал он, пока Ленка подкладывала под него судно. Несмотря на то, что Алексис сдерживался много часов, он никак не мог опустошить кишечник и всё время косился на няню.

– Деликатный какой! – проворчала Ленка, кокетливо поправляя копну, сгоревших под перекисью водорода, волос. Печальному и трагичному Алексису она симпатизировала особенно. – Тужься! Ну, тужься же!

Алексис густо покраснел. «Как барышня!» – с нежностью подумала Ленка.

– Леночка, отойдите, пожалуйста! – попросил он. – Мне же неудобно.

«Ишь ты, Леночкой зовёт! Все всю жизнь Ленкой кличут, как собаку какую. А он – Леночка!»

Алексис уставился на крашенную блестящей белой краской стену и тужился. «Тужься, милый!» – шептала Ленка. И он покорно тужился. Вдруг он охнул, замер на секунду, пытаясь удостовериться в своих чувствах. В глубине повязок что–то тёплое обильно разливалось…

Двери были открыты настежь, и в дверном проёме виднелись две фигуры в белом. Ленка стояла к ним лицом и что–то шипела. Первый солнечный луч задрожал на её спине. Алексис прищурился. Глазам было больно. Одуряющая слабость разлилась по телу. Он слышал слова, но их значение уплывало в серый, хлопьями, туман.

– Где родственники? – строго вопрошал высокий в белом халате столбом. – Кто даст согласие на операцию?

– Родственники в Афинах…,– сбивчиво, глотая слова, докладывала Ленка, – жена ушла к другому… Яд… Найден в бессознательном состоянии…

– Знать ничего не знаю! Жену достать из–под земли! Больного готовить к операции! На мой страх и риск.

Но тут комната поплыла перед взором Алексиса. И как раз перед тем, как уплыть совершенно, до его сознания внезапно дошло, что больным, которого требовали готовить к операции, был он – Алексис Кастелланос, а жена, которую пытались достать из–под земли, была его женой – Эммой Шварц.

Он увидел тени, двигающиеся на него. Видел своё тело, плывущее в холодной лодке. Свои вывернутые ноги. Недвижные руки. Чьи–то серые лица над собой. Слышал подбадривающие его слова Ленки. Но он не в силах был реагировать. И его мало интересовали серые руки, держащие над его головой флакон с физиологическим раствором, холодная тележка, скользящая по мрамору пола, да и само его тело – недвижное и закоченевшее.

Он уже плыл в ледяное Ничто. А там, в этом бесцветном холоде, стояла Эмма. Угловатость её фигуры особенно резко выделялась на льду. Её щеки были бескровны. Её глаза – безжизненны. Она слушала его рассужденья и молчала. Алексису казалось, что мысли исчезают в её голове, разлагаются на нейтроны.

– Значит, ты отказался от премии, – наконец–то подвела она итог, и тон её был обвиняющим.

– Отказался, – подтвердил он.

– Но ведь…, – снова зазвенел её голос, – ты только что говорил, что эта премия – самая высокая честь, которая когда–либо была оказана тебе. Что жизнь – это война умов, что каждый пытается её выиграть… Ты ведь говорил это?

Она показалась Алексису особенно беспомощной в этой своей неудачной попытке понять его. И тогда он даже подумал: не холод ли всему виной? Не от того ли, что слова его замерзают на полпути к ней, превращаясь в сосульки?

– Да, я говорил, – мягко подтвердил Алексис. – Но ты пойми: не все принимают участие в этой войне. Некоторые просто наблюдают её со стороны.

– Я думала, что ты – человек умный!

– А я – неумный?! В чём, собственно, разница? Мы все делаем одно и то же – умные и не очень – работаем, платим налоги, проливаем кровь. Глупый – потому, что боится наказания. Умный – потому, что верит в высшее предназначение разума.

– И ты отказываешься от премии только потому, что веришь в это самое высшее предназначение?

Боже, как холодно! Почему так холодно?! Алексиса не оставляла мысль, что однажды этот разговор уже происходил. И, вероятно, от этого наполнялись тяжёлой и безысходной болью руки и ноги.

– Всё ты неправильно поняла! – захотелось ему закричать, но из горла выходил всё тот же, холодный, бесцветный звон. – Всю жизнь я пытался не вмешиваться в политику. Считал, что у каждого есть свой, определённый путь в жизни. У политиков – принимать решения. А у меня – рисовать.

– Так было до вчерашнего дня, вероятно, – язвительно заметила она.

– Это решение пришло ко мне не вчера, – возразил он, не замечая этой её язвительности.

Ну почему, почему его не оставляет мысль, что всё это уже было? И этот напрасный разговор. И эта невыносимая боль. И даже этот холод…

Да, да и этот бесцветный холод тоже был. А главное, главное было и это его решение: отказаться от премии. Конечно же, он не верил в успех своей затеи. Он знал – правда никому не нужна, справедливость никогда не выигрывает в этом мире.

Но впервые в жизни он был уверен, что ничтожно мало только рисовать, что надо сделать ещё что–то. Что–то очень важное. Сказать своё слово, например. А тут как раз американцы стали бомбить Афганистан, как они уже до этого бомбили Кувейт и Югославию. И Алексис вспомнил годы войны во Вьетнаме.

Тогда демонстрации протеста прокатились по всему миру. Так почему же сегодня все молчат? И именно это их сегодняшнее молчаливое сообщничество оскорбляло Алексиса почти так же, как оскорбляло его воспоминание о своём собственном молчании. Тогда он считал (вероятно, по иронии судьбы!) что самое важное в его жизни – это творить. И ничто, ничто не должно отвлекать его от этого. И вот сегодня ему стыдно за эти свои мысли.

– Теперь ты понимаешь, что я просто обязан показать тем, кто ведёт эту скандальную войну, что я против? – И Алексис с ожиданием заглянул жене в глаза. На секунду ему даже показалось, что она поняла.