Читаем Побочный эффект онлайн бесплатно

Отделение для ручной клади оказалось забито под завязку. Ничего не меняется — она всегда поспевает лишь к шапочному разбору.

— Простите, вам не помешает моя сумка?

Дама вежливо улыбнулась:

— Нет-нет, располагайтесь.

Ирина запихнула сумку под сиденье. Устроилась поудобнее в кресле. Облегченно вздохнула: слава Богу, успела!

Едва прикрыла глаза — тут же вернулась боль. Душа превратилась в маленькую колючую горошину, и поселилась в горле, перекрывая доступ кислороду. Невероятным усилием Ирина вернула ее на место: в сердце, там как раз пусто. Там должно жить то, во что превратилась ее душа. Там самое подходящее место для боли.

Расцарапанное душой горло засаднило. Ничего. Это Ира переживет. Лишь бы не задохнуться раньше времени. Ей бы увидеть их, а там…

Улыбнулась, как ни в чем не бывало: незачем соседке видеть ее страдания. Это только ее боль, и ничья больше. Она заслужила ее. Да и что еще у нее осталось, кроме этой боли?

— Чуть не опоздала. Всегда я так! К каким бы ухищрениям ни прибегала — все равно опаздываю. Не быть мне английской королевой!

Рассмеялась тихо, но звонко. Смех у нее был необычный, будто хрустальный, и невероятно заразительный. Она знала эту свою особенность, и умело использовала ее при необходимости. Однако сейчас в ее планы не входило одурманить или умилостивить кого-нибудь своим смехом. Сейчас он был таким же естественным, как несколько лет назад. Только в веселую хрустальность нынче вполне органично вплелась грусть. И боль. Как же без боли?

Лайнер натужно загудел, завибрировал всеми фибрами своей железной душонки, и медленно, тяжело, будто старая двухсоткилограммовая баба, неохотно покатился вперед, отсчитывая бетонные плиты по едва уловимым стыкам. Казалось, от движения он просыпается, наливается силой, на глазах превращаясь из толстой неуклюжей старухи в доброго молодца. Скорость нарастала. Деревья, c любопытством выглядывающие из-за бетонной стены аэродрома, из отдельных представителей лесного царства превратились в сплошную зеленую поляну. Сила инерции вдавила пассажиров в кресла и машина, наконец, оторвалась от земли.

Ира зажмурилась. И вновь усилием воли заставила себя открыть глаза и улыбнуться.

— Боитесь? — спросила у соседки.

Та отрицательно мотнула головой, приветливо улыбнувшись при этом. Ее лицо было таким открытым и обаятельным, понимающим. Помимо воли захотелось рассказать незнакомке все. Нельзя уходить непонятой. Пусть правду будет знать совершенно посторонний человек — у Иры останется иллюзия, что она сделала все, что могла. Она использовала последнюю возможность все исправить. Вдруг, делясь своей бедой с незнакомым человеком, она поймет что-то важное, что раньше скрывалось от ее глаз. И тогда… Тогда не надо будет уходить? Или нет — ничего нельзя изменить. Время не течет вспять. Не течет…

— А я боюсь, — призналась она. — Всю жизнь боюсь. И это притом, что мне очень часто приходится летать. Боюсь смертельно!

Страх сжал горло — с некоторых пор оно стало ее самым уязвимым местом. Ирина сглотнула громко, пытаясь расправиться с ним так же, как минутой раньше расправилась с колючей душой. Нет больше страха, нет. Теперь нечего бояться. Самое ужасное произошло. Ужаснее попросту не бывает. За сотни тысяч лет человечество не придумало пытки страшнее.

— Вернее, боялась, — поправилась она. — Сегодня впервые в жизни не страшно. Теперь я наоборот хочу, чтобы то, чего так долго боялась, произошло. Покончить бы враз со всем этим…

Поймав возмущенный взгляд соседки, поняла, что сболтнула глупость. Нет, не возмущенный. Скорее шокированный. И… Пожалуй, любопытный, да — об этом свидетельствовали приподнятые брови.

Ира чуть не рассмеялась. Летят в одном самолете. Не дай Бог что случится — живых не останется никого. А эту любопытство распирает! Поистине: каждый человек — загадка.

И все-таки нельзя так. Если Ирине нет смысла дальше мучиться, то почему остальные пассажиры должны разделить ее скорбную участь? Нет. У каждого своя финишная ленточка. И добираться до нее предстоит в гордом одиночестве. Конечно, хорошо бы — раз, и кончены ее земные страдания. Но при чем тут остальные? Так нельзя.

— О, простите! Что я болтаю?! Не обращайте внимания: это я так, мысли вслух. Мне, наверное, лучше помолчать.

Брови любопытной соседки нехотя вернулись на исходное место: дама оставила ее предложение без ответа, не настаивая на продолжении разговора. Вернее, монолога: с самого момента Ириного появления в салоне та произнесла лишь одну ничего не значащую фразу.

Попутчица раскрыла толстую газету явно бульварного уклона, давая понять, что не намерена лезть в чужую душу.

Ирина поняла намек. Пожалуй, демонстративное равнодушие соседки несколько выбивалось за рамки вежливости, но вообще-то она абсолютно права. Кому понравится такая тема для разговора? Люди спокойно едут к морю, отдохнуть, покупаться, полежать под ласковым южным солнышком. У каждого свои планы на отпуск, и наверняка планы вполне радужные. А тут какая-то дурочка прибежала в последнее мгновение, плюхнулась в кресло, и давай делиться своими надеждами на авиакатастрофу.

Во что Ира превратилась? Переживания переживаниями, но не до такой же степени! Как мало она стала похожа на себя прежнюю. Наверное, она еще не совсем избавилась от страха полета. Глупость какая — она ведь теперь неуязвима! Ей теперь нечего бояться!

Однако страх все еще цепко держал за горло. Не так цепко, как раньше, когда она дорожила своей жизнью. И все-таки не оставлял в покое.

Прикрыв глаза и набрав в грудь побольше воздуха, Ира постаралась взять себя в руки. С шумом выдохнула, неуверенно улыбнулась самой себе. По примеру неразговорчивой соседки достала из сумки книгу, раскрыла на середине и попыталась углубиться в чтение.

Самолет гудел ровно и спокойно, без надрыва, словно бы уверяя пассажиров в своей надежности. За иллюминатором проплывала безграничная синь, лишь где-то далеко внизу купались в бездне редкие облачка, такие странные сверху, будто небо вдруг перевернулось и оказалось под ногами.

Ира в который раз читала одну и ту же фразу, никак не улавливая ее смысла. Странно. Ведь ей очень нравились произведения этого автора. Она без восторга относилась к детективам. Банальную любовную жвачку и уж тем более мистику и кровавые ужастики откровенно не выносила, считая их низкопробной литературой. А проза Тамары Никольской легла на душу бальзамом. Вроде все та же попса — в смысле, обычная современная проза, где всего намешано понемногу на фоне реалий сегодняшнего дня. Однако, несмотря на узнаваемость лиц и ситуаций, романы Никольской были пропитаны тонкой женской психологией, даже немножко философией, и содержали в себе какую-то особенную энергетику. Благодаря этому, не относясь к разряду серьезной литературы, абсолютно не казались второсортными и недостойными внимания.

Но сейчас даже самая интересная книга, независимо от авторства, не смогла бы отвлечь Ирину от страшных мыслей. И Никольская была беспощадно захлопнута.

— Вы уж простите мне мою бестактность. Сама не знаю, что со мной происходит, — Ирина вновь обратилась к соседке. — Сама себе поражаюсь. Всю жизнь относила себя к сдержанным людям, никогда ни с кем не делилась ни мыслями, ни чувствами. Даже с ближайшей подругой старалась держать дистанцию. Подруга… О-ооо, моя подруга… Почему я такая мягкая, почему не умею сказать 'нет'?..

***

С Ларисой Ира Комилова, можно сказать, выросла. С ней и жизнь прожила. Все потому, что так и не научилась говорить 'нет'.

В новый дом обе семьи въехали, когда девочкам только-только исполнилось по четыре года. У них даже дни рождения были совсем рядышком: у Иры четырнадцатого октября, у Ларочки — двадцать девятого. Месяц один, а знаки зодиака разные. Может, из-за этого и такая разница в характерах?

По злой иронии судьбы оказалось, что в новом доме из их ровесников девочками были только Ира с Ларисой. Остальные — мальчишки. Чуть постарше, чуть помладше, одногодки — мальчишек было много. С одной стороны — красота, море потенциальных женихов. С другой — выбора не было. Подсунула судьба Ларису — дружи с Ларисой. Не хочешь с Ларисой? Тогда сиди в песочнице одна, лепи куличи, и сама же ими любуйся.

Но одной было скучно. А с мальчишками не получалось. Тем бы камнями побросаться. Или песку в глаза насыпать. Игрушки забрать, поломать, и выбросить. Не складывалось у Ирочки с мальчишками.

Пока девочки были маленькими, мамы никуда из родного двора не выпускали: гулять можно было только под окнами и только вместе. Ссорились девчонки частенько, но только на короткое время: не к кому было пристать, не было других подружек. Как ссорились, так и мирились.

Позже пошли в одну школу, и опять же сработал извечный закон подлости: попали в один класс. Там бы, в школе, и поискать Иришке новых подруг. Но ревнивая Ларочка всегда была настороже: не дай Бог Ира на переменке шла с другой девочкой в столовую — устраивала такую истерику, что слышно было в соседнем классе. Доходило до смешного: Ира в одиночестве не могла сходить даже в туалет — следом обязательно плелась Лариска.

О ее нездоровой ревности очень скоро узнали все одноклассники и даже учителя. Устраивать скандалы с истерическим визгом, непременным царапаньем и даже вырыванием волос из головы соперницы Лариса не только умела, но и любила. Из-за этого ее пристрастия одноклассники старались обходить ее десятой дорогой. А заодно с ревнивицей и Ирочка оказалась в полной изоляции.

Так и случилось, что, прожив в Москве всю жизнь, Ирине не удалось обзавестись нормальными подругами. Приятельницы — да, были, но настоящей подруги, с которой можно было бы поделиться наболевшим, не оказалось. А рассказывать что-либо Ларисе было ох как чревато…

***

Боль снова вернулась в горло. А страх никуда и не уходил. Как только они, такие необъятные, умещались в узком горле?

Дышать стало труднее. Ира пыталась проглотить их, но тщетно: страх сидел на своем законном месте — ему и положено быть в горле во время полета. А боль… Ирина сама виновата — зачем травить израненную душу? Зачем снова ворошить прошлое? Все равно ничего не изменишь. Ее финишная ленточка — вон она, совсем-совсем близко. Так близко, что колышется от Ириного затрудненного страхом и болью дыхания. Слишком поздно…

Пытаясь справиться с волнением и тревогой, она зажмурилась. До упора вдавила пальцы в подлокотники кресла. Мимоходом заметила: хорошо, что ногти подпилила совсем коротко, иначе обязательно поломала бы.

Почему, ну почему мама не научила ее говорить 'нет'?! Сколько жизненных проблем ей удалось бы избежать! Прежде всего — главной проблемы. По имени Лариса.

***

Ларочка Трегубович росла чересчур избалованной девочкой. Больше баловать родителям было некого: других детей Бог не дал. Даже Лариса, по их словам, родилась у них скорее 'вопреки', нежели 'благодаря'. Несколько беременностей закончились у Ларочкиной мамы неудачно: первый раз она родила тоже девочку, но малышка не прожила и трех часов. Потом были подряд три выкидыша, и лишь спустя долгие годы судьба, наконец, улыбнулась чете Трегубович: на белый свет появился крошечный недоношенный младенец, который невероятными усилиями врачей удалось вернуть к жизни.

Почти до пяти лет Софья Исааковна в буквальном смысле не позволяла пылинке упасть на ребенка. Гуляла Ларочка исключительно на маминых руках: ходить самостоятельно ей разрешалось только дома, и только на расстеленном поверх ковра ватном одеяле, оберегающем ребенка от ушибов при неизбежных падениях. Дабы оградить дитя от зловредных микробов, дважды в день одеяло подвергалось температурной обработке: любящая мамаша ползала по нему на коленях с утюгом, обеззараживая детский полигон.

На игровой площадке во дворе Ларочка только с высоты маминого роста могла наблюдать за процессом появления из-под ловких Ирочкиных рук песочных пасочек, куличиков и неказистых замков. Самой прикасаться к песку было запрещено строго-настрого: в нем же миллиарды микробов!

Лишь на пятом году Софья Исааковна стала иногда милостиво позволять дочери пройтись по дороге собственными ножками. Но только по асфальту и только цепко держа при этом за руку маму, готовую в любую минуту поддержать падающую дочь.

Очень медленно, по чайной ложке в год, Ларочке давалась некоторая свобода действий, однако обо всех своих движениях или перемещениях она непременно обязана была докладывать маме. Для ребенка это было в порядке вещей, и она делала это автоматически: собирались чуть повзрослевшие подружки перейти из беседки на скамейку, Ларочка тут же извещала всю округу визгливым криком: 'Мам, я буду вон на той лавочке!' Для нее было удивительно: как же Ирочка может передвигаться по двору, не докладывая матери о каждом своем шаге?

Зависимость от родителей, несамостоятельность не могли не отразиться на характере. Лариса выросла замкнутой, болезненно реагирующей на любые замечания в свой адрес, и патологически ревнивой и мнительной.

При этих весьма сомнительных достоинствах Ларочка обладала более чем скромной внешностью: маленькая, худенькая сверх меры, какая-то скукоженная. На длинном узком лице выдавались широкие скулы, а любопытный нос хищно торчал вперед, вынюхивая чужие секреты. Единственное, на что не поскупилась природа, так это волосы: Ларочкину головку венчала копна восхитительно-кудрявых бледно-рыжих волос. Однако цвет ее не устраивал, с ним Лариса начала баловаться лет в пятнадцать, испробовав все оттенки фиолетовой, красной и коричневой палитры. Побывала и брюнеткой, и даже чуть-чуть блондинкой — но как черный, так и светло-русый цвета подчеркивали уродливый нос, выдававшийся вперед кривоватой сливой. В конце концов она остановилась на огненно-рыжем оттенке.

Впрочем, даже великолепная рыжая шевелюра не красила Ларочку — волосы были слишком длинны и слишком пышны для ее маленького хрупкого тельца, отчего голова казалась непропорционально большой. Сколько раз Ира советовала ей сменить объемную прическу на стрижку, да результат был один — Лариса дико обижалась на подругу, горячо убежденная в том, что та готовит ей откровенную подлость. Разве можно состричь такую красоту? То, что эта красота вкупе с остальными 'прелестями' еще больше уродует фигуру, Лара наотрез отказывалась воспринимать — глупости, красивые волосы не могут испортить внешности. И точка.

Школу Лариса закончила с золотой медалью, и без проблем поступила в университет на факультет журналистики: спасибо папиному троюродному брату, иначе на ее золотую медаль без публикаций там бы даже не взглянули.

Ира училась хуже, но отнюдь не по причине слабо развитых мозгов — исключительно из-за отсутствия интереса. Учиться ей было скучно до зевоты. В двойках она не погрязла только благодаря великолепной от рождения памяти.