Читаем Побег из Катманду онлайн бесплатно

Обычно меня мало интересует чужая почта. Строго говоря, меня и собственная почта не особенно интересует. По большей части я получаю или рекламу, или счета, но даже когда приходят письма, это или семейные новости от моей невестки, размноженные на ксероксе для всего клана, или, в лучшем случае, редкое письмо от какого-нибудь приятеля-горнолаза, которое выглядит как статья, адресованная в «Альпинистский журнал для полуграмотных». Читать что-то в таком же духе, только написанное кому-нибудь другому?.. Нет уж, увольте.

Однако невостребованная почта отеля «Стар» в Катманду всегда чем-то меня притягивала. Скрываясь от пыли и уличного шума, я по несколько раз в день проходил через залитый солнцем мощеный двор отеля, входил в холл, брал ключ у одного из сонных дежурных-индусов — все они, кстати, неплохие парни — и поднимался по неровным ступеням к своей комнате. Как раз там, у подножья лестницы, висел на стене большой деревянный ящик с ячейками, буквально забитый корреспонденцией. Писем и открыток там было штук двести, не меньше: толстые пакеты, голубые авиаконверты, затрепанные открытки откуда-нибудь из Таиланда или Перу, обычные конверты, исписанные сложными адресами и заляпанные фиолетовыми штемпелями — все перегнувшиеся через рейки, что удерживали их в ячейках, и серые от пыли. С висящей над ящиком тканевой репродукции печально взирал на это запустение Ганеш, и взгляд его слоновьих глаз был столь печален, словно он действительно переживал за всех тех отправителей, чьи письма так и не найдут своих адресатов. «Невостребованная почта» — это слишком нейтральная формулировка.

Через какое-то время меня все-таки допекло. Как говорится, разобрало любопытство. Мимо этого ящика я проходил раз по десять в день, и там никогда ничего не менялось — никто письма не брал, и новых не добавляли. Сколько сил потрачено впустую! Давным-давно эти люди, чьи имена значатся в адресах, собрались и поехали в Непал, а дома кто-то из их родных, друзей или любимых не поленился и написал письмо — по мне так это совершенно героический труд. Такое же веселое занятие, как долбить кирпичом себя по ноге. «Дорогой Джордж Фредерикс! — восклицали авторы письма. — Где ты? Как ты? У твоей невестки родился ребенок, а у меня скоро снова начнутся занятия. Когда ты вернешься домой?» И подпись — «Верный друг, всегда о тебе помнящий». Но Джордж уже отправился в Гималаи или поселился в другом отеле, так и не заглянув в «Стар», или отбыл в Таиланд, Перу или еще куда. Честное стремление связаться с ним ни к чему не привело.

Как-то раз я вернулся в отель слегка под газом и заметил это письмо Джорджу Фредериксу. Просто перебирал их, разумеется. Из любопытства. Меня тоже зовут Джордж — правда Джордж Фергюссон. Так вот это письмо Джорджу было самым толстым из всех, что там лежали, — пыльное и навеки перегнувшееся через рейку. «Джордж Фредерикс. Отель „Стар“. Район Тамел. Катманду. НЕПАЛ». И три непальские марки на конверте — король, пик Чо-Ойю и опять король. Дата на штемпеле, как всегда, неразличима.

Медленно, нехотя я запихал конверт обратно в ячейку. Попытался удовлетворить свое любопытство, прочитав открытку из Ко-Самуи: «Привет! Надеюсь, ты меня помнишь. В декабре, когда кончились деньги, мне пришлось уехать. Вернусь на следующий год. Передавай от меня привет Францу и Вадиму Бадуру. Мишель».

Нет, не то. Я сунул открытку на место и ступил на лестницу. Открытки все одинаковы. «Надеюсь, ты меня помнишь». Вот-вот. Зато письмо Джорджу… Наверно, с пол дюйма толщиной! Может быть, шесть или восемь унций — целая эпопея, ей-богу! И очевидно, письмо было написано в Непале, что меня, естественно, еще больше заинтересовало. Дело в том, что я провел здесь почти весь прошлый год — лазал по горам, водил туристские группы, просто «торчал» — и весь остальной мир уже начал терять для меня реальные очертания. В эти дни к «Интернэшнл Геральд Трибюн» я относился примерно так же, как в свое время к «Нэшнл Инквайрер». «Хм, и как они все это придумывают?» — думал порой я, проглядывая «Трибюн» у книжного магазина в Тамеле и читая о каких-то войнах, невероятных встречах на высшем уровне и диких выходках террористов.

Но эпопея, написанная в Непале, это совсем другое дело. Это что-то настоящее. Да еще и адресовано письмо Джорджу Ф… Вдруг кто-то просто неправильно написал фамилию?

Короче, я его взял.

Моя комната — одна из самых лучших во всем Тамеле — располагалась на четвертом этаже отеля. Восточная сторона с видом на засиженные летучими мышами деревья Королевского дворца, а внизу лабиринт магазинов и лавочек Тамела. Среди зданий росло множество вечнозеленых деревьев, и с высоты четвертого этажа мне порой казалось, что весь город принадлежит деревьям. Вдали можно было разглядеть зеленые холмы, скрывающие долину Катманду, а по утрам, пока еще нет облаков, я мог увидеть даже белые пики Гималайских вершин на севере.

Обстановка в комнате — самая что ни на есть простая: кровать, стул, голая лампочка под потолком. Хотя что еще человеку на самом деле нужно? Кровать, правда, вся состояла из сплошных бугров, но я клал сверху поролоновую подстилку из альпинистской скатки, и получалось вполне сносно. Кроме того, у меня была своя уборная и душевая. Верно — унитаз там был без стульчака да еще и подтекал, но, поскольку вода в душе лилась прямо на пол, получалось так на так. Душ состоял из двух частей — кран на уровне пояса и собственно душ под самым потолком — причем последний не работал, и, чтобы вымыться, мне приходилось садиться на пол под краном. Но это все нормально — даже отлично — потому что душ был горячий. Нагреватель находился там же, над унитазом, и вода получалась такой горячей, что, принимая душ, я всегда включал и холодную воду тоже. А такая возможность превращала мою душевую в одну из самых лучших душевых во всем Тамеле.

Короче, эта комната с душевой служила мне личной крепостью почти целый месяц, пока я ждал, когда закончится сезон дождей и «Маунтин Адвенчер Инкорпорейтед» пришлет мне новую группу туристов. Я вошел с украденным письмом в комнату, отпихнул в сторону спальный мешок, пробрался через завал из одежды, горного снаряжения, консервов, книг и газет, затем смахнул кучу барахла со стула и, расчистив место, перетащил стул поближе к окну. Наконец уселся и попытался вскрыть конверт, не разрывая его.

Ничего не вышло. Конверт был явно не непальского производства, и на клапане оказался настоящий клей. Я старался как мог, но в ЦРУ за такую работу точно не похвалили бы.

Вот оно — письмо. Восемь листов линованной бумаги, сложенных втрое, как большинство писем и перегнутых еще раз из-за рейки. Исписаны с обеих сторон. Почерк мелкий и невротически ровный — читалось письмо так же легко, как книга в мягкой обложке. На первой странице стояла дата — 2 июня 1985 г. Выходит, мои догадки ничего не стоили, однако я готов был поклясться, что конверту уже лет пять. Такая вот в Катманду пыль! Одно предложение почти в самом начале письма было жирно подчеркнуто: «Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!!» Ого! Хорошенькое начало! Я даже выглянул зачем-то в окно. Письмо, скрывающее тайну! Отлично! Я накренил стул назад, разгладил страницы и начал читать.

2 июня 1985 г.

Дорогой Фредс!

Я знаю, что получить от меня хотя бы открытку — само по себе чудо, не говоря уже о таком письме, каким, похоже, будет это. Однако со мной случилось нечто совершенно удивительное, и ты единственный мой друг, которому я могу довериться, не сомневаясь, что все останется в тайне. Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!! Ладно? Я уверен, что ты ничего не разболтаешь. Еще в те годы, когда мы жили в студенческом общежитии, я мог смело рассказать тебе все, что угодно, и ни о чем не беспокоиться. Я рад, что у меня есть такой друг: мне действительно необходимо рассказать кому-нибудь о том, что со мной произошло, иначе я просто рехнусь.

Не знаю, помнишь ли ты или нет, но я получил степень магистра зоологии в Калифорнийском университете, в Девисе, а после потратил бог знает сколько лет, добиваясь степени доктора физиологии, хотя потом мне все это осточертело, и я ушел. Ушел, не собираясь иметь с этой наукой ничего общего, однако прошлой осенью я получил письмо от друга, Сары Хорнсби. Мы в свое время делили с ней один кабинет на двоих. Она готовилась к зооботанической экспедиции в Гималаи — по типу Кронинской, когда сразу большое число специалистов ставит лагерь у верхней границы произрастания лесов и как можно дальше от исхоженных мест. Они хотели пригласить меня с тем, чтобы использовать мой «богатый непальский опыт» — имеется в виду, что я был нужен им как сирдар и моя ученая степень никакой роли тут не играла. Меня это вполне устраивало. Я согласился и набросился на бюрократические дебри Катманду: Иммиграционное бюро, Министерство туризма, лесов и парков, Королевская непальская авиационная компания — короче, весь этот кошмар, явно созданный кем-то, кто начитался Кафки сверх всякой меры. Но в конце концов формальности были улажены, и в начале весны я, четверо зоологов-бихевиористов и трое ботаников вылетели на север, прихватив с собой тонну припасов. На аэродроме нас встретили двадцать два местных носильщика и настоящий сирдар, после чего мы отправились в горы.

Я не хочу сообщать в письме, куда именно мы пошли. В тебе я не сомневаюсь, но слишком опасно доверять это бумаге. Мы были почти у вершины одного из водоразделов, недалеко от Гималайского хребта и границы с Тибетом. Ты сам знаешь, как эти долины выглядят: притоки поднимаются все выше и выше, а в конце — последняя серия узких, скорее похожих на каньоны, долин, уходящих к самым высоким пикам, словно растопыренные пальцы. Там, где мы разбили лагерь, как раз сходились три таких тупиковых долины и участники экспедиции могли двигаться вверх и вниз по течению в зависимости от своих задач. К лагерю вела тропа, и через ближайшую реку был перекинут мост, зато в верховьях трех других долин нога человека, похоже, еще не ступала, и добираться туда через глухие заросли было непросто. Однако нашим ученым нужны были именно такие заповедные места.

Когда мы разбили лагерь, носильщики ушли, и нас осталось всего восемь. Сара Хорнсби занимается орнитологией — она, кстати, неплохо разбирается в своем деле, и какое-то время я ей помогал. Однако с ней вместе поехал ее приятель, специалист по маммологии (нет-нет, это не то, что ты думаешь) по имени Фил Адракян, и он мне с самого начала не особенно понравился. Руководитель экспедиции, этакий МИСТЕР БИХЕВИОРИСТ. Млекопитающих, надо заметить, в тех местах отыскать не так-то легко. Еще с нами была Валери Бадж, энтомолог, и уж она-то, как ты понимаешь, никаких проблем с объектами изучения не испытывала. (Кстати, она — эксперт и еще в одном занятном деле). Четвертый — Армаат Рэй, герпетолог, но ближе к концу он в основном помогал Филу с подготовкой наблюдательных пунктов. Ботаников звали Китти, Доминик и Джон — эти трое работали, как правило, сами по себе, в большой палатке, заполненной образцами растений.

Итак, лагерная жизнь в зоологической экспедиции. Я полагаю, ты такого еще не испытывал. Могу сказать, что по сравнению с альпинистской экспедицией это гораздо скучнее.

Первые недели две я пробивал маршруты к трем верхним долинам, потом помогал Саре. И все это время развлекался тем, что наблюдал за участниками — так сказать, бихевиорист над бихевиористами.

Поскольку я в свое время тоже изучал биологию и решил, что она того не стоит, меня очень занимал вопрос: почему же другие так увлечены до сих пор этой наукой. Гоняться за животными, выслеживать, затем объяснять каждую замеченную мелочь, а затем спорить с кем-нибудь до хрипоты об этих объяснениях — и все ради научной карьеры? Уму непостижимо.

Как-то раз, когда мы искали в средней долине пчелиные гнезда, я заговорил на эту тему с Сарой. Сказал, что у меня разработана целая классификационная схема. Она рассмеялась: «Таксономия! Это въелось у тебя в плоть и кровь», однако попросила рассказать.

Прежде всего, сказал я, есть люди искренне увлеченные и буквально очарованные животным миром. Она сама из таких. Когда она следит за полетом птицы, у нее на лице бывает какое-то особое выражение… словно она стала свидетелем чуда.

Сару мое наблюдение не особенно обрадовало: ученый, мол, должен быть беспристрастен. Но она согласилась, что такая категория людей действительно существует.

Затем, сказал я, есть «следопыты». Эти люди обожают ползать по кустам, выслеживая животных, как малые дети, увлеченные игрой.

Есть еще третий тип — теоретики. Потому что, не забывай, наука о поведений животных — это Очень Респектабельная Академическая Дисциплина. Она должна иметь какое-то оправдание своего существования на интеллектуальном уровне. Не можем же мы просто прийти в ученый совет и заявить: «Многоуважаемые коллеги, мы этим занимаемся, потому что нам нравится смотреть, как летают птицы, и мы очень любим ползать по кустам».

— Как-то у тебя все цинично выходит, Натан, — сказала Сара. — А ведь циники — это всего лишь разочаровавшиеся идеалисты. Я очень хорошо помню, каким идеалистом ты был в прежние годы.

Я знаю, Фредс, что ты с ней согласишься: Натан Хау — идеалист. Может быть, так оно и есть. И то же самое я сказал ей:

— Может быть. Но отношения, царившие в биологическом отделении… Боже, меня от всего этого просто тошнило. Наши теоретики готовы были перерезать друг друга, защищая свои излюбленные теории, и при этом изо всех сил старались, чтобы это выглядело научно, хотя науки тут и в помине нет!

Сара покачала головой.

— Ты все-таки слишком большой идеалист, Натан. Тебе нужно, чтобы кругом было совершенство. Но в жизни далеко не все так просто. Если ты хочешь изучать животный мир, надо уметь идти на компромиссы. А что касается твоей классификации, то лучше напиши о ней в «Социологическое обозрение». Только помни, что это всего лишь теория. Если ты забудешь об этом, то сам окажешься в плену своих рассуждений.