Читаем Победить или умереть [СИ] онлайн бесплатно

Когда Рейенис плачет, мать нежно обнимает её, шепчет приятности, приносит тыкву с медовым соусом и целует в лоб. Маленькая девочка всегда была плаксивой и несдержанной, она часто прибегает в покои родителей, зарывается носом в меха и придаётся сантиментам там. Слуги её лелеют и обожают, позволяют всё: маленькие шалости, неаккуратное шитьё, слишком громкий смех или неуместное кокетство, лишь бы только не увидеть слезинки на её розовых щёчках.

Когда плачет Висенья, её ругают.

— Будущие королевы не хнычут, — настоятельно заявляет мать, окидывая васильковым взглядом старшую дочь. — Думаешь, Эйгон захочет на тебе жениться, если ты будешь всё время рыдать? Он скорее выберет Рейенис.

«Он не может выбрать Рейенис. Не имеет права. И Рейенис плачет в сто раз чаще, чем я», — думает Висенья, но ничего не отвечает.

— У тебя скверный характер. Хуже, чем у сестры, — замечает леди Валейна Веларион и, шелестя бесконечными юбками, удаляется прочь. Она всегда оставляет последнее слово за собой, горда и уверена в своём будущем и, что важней, в будущем своей семьи. Кровь Таргариенов бьётся в светловолосой леди бунтом и огнём, кипит чем-то далёким, но явным, и никто не смеет оступаться с намеченного ею пути.

Висенья с детства привыкает — она хуже своей сестры, изящной, как ивовое дерево, с россыпью снежно-белых волос. Она всегда была хуже.

На Драконьем Камне вечно холодно и угрюмо: Висенья предпочитает прятаться в меха, нежели щеголять по замку, как Рейенис, вся разодетая в светлые шелка, а потом тщетно пытаться отогреть замёрзшие руки у огня. Только вот к сестре непременно придёт Эйгон, укроет своим плащом, подкинет пару поленьев и станет разглядывать пламя, играющее горячими языками на дровах редкого для острова дерева. Эйгон что-то ей шепчет — Висенья подмечает, проходя мимо комнаты родственницы — что-то о великом будущем, о чистоте крови, о магии. Ему плевать на старшую Таргариен, — пусть он целует её руку снисходительно и не то чтобы очень быстро, оставляя кожу полыхать минутной близостью — потому что Рейенис привлекательней и женственней. Потому что Рейенис водит тонкими пальцами по ключице, чуть открывает малиновые губы, когда слушает, играет с непослушными локонами и удушливо пахнет сладостным мёдом. Потому что Рейенис лучше.

Висенья берётся за меч со страстью воина, ведь терять ей особенно нечего. «Тёмная сестра» отливает лунным серебром в ночном свете, переливается пастельными тонами в бликах тысяч звёзд. Красивые нежные оттенки напоминают о свадебной платье, сшитом из тончайшего шёлка, и юная Таргариен позволяет себе коротко улыбнуться. Но цвет крови ей милей и ближе.

Рейенис приходит за ней и зовёт на ужин, ласково и по-доброму, словно им нечего делить, словно по замку не шныряет сотня служанок, что может лучше справиться с работой глупой побегушки.

— Матушка зовёт нас. Пойдём, — улыбается Рейнис и берёт руку сестры в свою холодную нежную ладонь, без порезов и ссадин. Грубоватая кожа Висеньи всегда мокра от пота или от крови, и она вырывает запястье, не желая никуда идти.

— Ты не видишь, что я занята, Рей? Уходи.

— Могу я? Могу попробовать? — спрашивает Рейенис и кивает на оружие, заправляя белые прядки за ухо. Висенья соглашается, потому что уверена, что сестра не справится. Но она справляется, держа меч не хуже, разит не так быстро, но зато точно. И она опять лучше.

Висенья не рада свадьбе. Наряд очень красивый, светло-розовый, а в волосах сотни жемчужин из глубин морской пучины, но она всё равно не рада. Висенья чувствует счастье от того, что наконец выше Рейенис, что наконец выше их всех, даже отчасти и жениха. На следующий день Эйгон объявляет, что женится и на Рейенис. Висенья удивлена, но не поражена.

Висенье холодно в своих покоях, а её ложе никто не согревает. Свет закатного солнца проникает в комнату через открытое окно, но девушке душно и нечем дышать. Она убегает из комнаты и седлает своего дракона, взмывая вверх. Средь облаков Висенья видит Рейенис верхом на Мераксесе, и её волосы развиваются так же игриво-кокетливо, как и в окружении лордов и вассалов.

— Сенья! — вскрикивает сестра, машет тоненькой ручкой в браслетах.

Висенья пикирует на Вхагар вниз, к земле, и поджимает губы. Рейенис лучше её даже там, где дом настоящего дракона.

Когда начинается война, Висенья парит высоко в небе на своей Вхагар и радуется огню и крови, что окружает её со всех сторон. Копоть оседает на круглом лице и полуоткрытых губах, но она лишь отплёвывается. Крик получается истошный и горячий, но Висенья срывает глотку с удовольствием, ведь она наконец выше их всех.

Висенья кричит:

— Дракарис!

И Эйгон впервые отводит взгляд от Рейенис. Но Висенье плевать.

Висенья сжигает врагов, наслаждаясь жаром железа и полыхающей сухой травы. Плечо сводит судорога, и Драконья Королева кашляет кровью, но не перестаёт улыбаться. Крылья маленькой Вхагар хлопают с глухим свистом, однако Висенья всё равно слышит крик Эйгона:

— Ты ранена! Немедленно прекрати!

Но Эйгон больше не властен над Висеньей, и она улетает прочь.

Маковое молоко не помогает, не лечит, не лечат стоны и всхлипы служанок и сестры. К Висенье наведывается Эйгон, заправляет выбившиеся из косы пряди за ухо и целует в лоб. Старшая Таргариен знает, чего хочет её брат, и ухмыляется своим мыслям в голове. Старшая Таргариен кашляет и отворачивается от мужа.

Когда он навестит её в следующий раз, Висенья будет соблазнительна и привлекательна, но не сегодня.

Потому что сегодня она наконец-то лучше.

Лучше их всех.

Эшара привыкла быть прекрасней всех, но ей всё ещё доставляло удовольствие слышать комплименты, чувствовать на себе томные взгляды, получать конвертики с признаниями. Апельсины, привезённые Оберином, пахнут пряностями и песочно-жарким Дорном, и девушка не может сдержаться — впивается в них зубами не разрезав, ощущая горькое послевкусие корки на пухлых губах. Королевская Гавань прогнила насквозь, но краткое напоминание о солнечном доме, пышущем фруктовыми деревьями и цветочными кустами, не даёт леди Дейн окончательно отчаяться и — когда-то это случится, Семеро видят, случится — наложить на себя руки.

Джейме Ланнистер наведывается вечером, и Эшара искренне делает вид, что его не ждёт. Она, конечно же, не укладывала чёрные волосы искрящимся водопадом, не кусала губы, не щипала себя за щёчки, чтоб появился лёгкий румянец и уж точно не заправляла в локоны лучший свой гребень из золота — подарок сира Барристана Сэлми. Да только льву это всё даром не надо; смотрит он устало и безжизненно.

— Надеюсь, я не помешал Вам, миледи, — кивает он, стараясь натянуть улыбку. — Кажется, Вы говорили что-то о травах из Дорна, что помогают от горячки.

— Говорила. Говорила, сир Джейме, и думала, что Вы меня не слушаете. Ах, вот оно что! У льва Ланнистера горячка? — смеётся девушка, пропуская рыцаря внутрь своих покоев. На столе целая сотня всяких блестящих украшений, заколок, сорванных из сада благоухающих цветов, а в комнате стоит приторный запах фруктовых деревьев, и юноша не знает куда деться — голова идёт кругом от всего этого напускного веселья.

— Не у меня, миледи. У моей сестры. Она сейчас в Утёсе Кастерли, ей нестерпимо плохо, а Его Высочество желает видеть меня рядом с собой. Он ни за что меня не отпустит, я это точно знаю. Помогу ей хоть так, — говорит Джейме, и его равнодушный вид сменяется негодованием. Когда дело касается сестры, он перестаёт быть либо саркастически-равнодушным, как на пирах или на людях в общем, либо печальным и холодным, как рядом с Эшарой. Ланнистер всегда другой, когда разговаривает или просто молчит с ней, всегда такой живой, настоящий. Грустный.

В нём уже нет огня, ей не под силу разжечь юношеское пламя, что должно играть в его крови чувственную песню. Иногда в глазах Джейме сверкают лишь искры потухших углей, когда он говорит о своей сестре. Только Серсее Ланнистер это под силу, и Эшара злится, что она впервые не первая, не любимая.

— Держите, — протягивает мешочек с травами фрейлина и молчит пару мгновений. — Пусть Ваша сестра выздоравливает и поскорей приезжает, а то Вы совсем тут изведётесь, мой сир.

«Я не Ваш, моя дорогая. Оставьте», — думает юноша, но вслух говорит:

— Я очень благодарен, спасибо. Надеюсь, Серсея поправится и приедет.

<— Мы все её очень тут ждём, — шепчет Эшара, не думая. Она, конечно, лжёт, но уж лучше видеть в изумрудных глазах искры, а не просто голые угли.

Уходя, рыцарь не оборачивается, даже не останавливается, и девушка надеется, что когда-нибудь ей будет на это всё равно. Но равнодушие — признак углей, а не задорного пламени.

Рейнис — милая и хорошая девочка, и Эшара любит её, как родную дочь, ведь своей у неё нет. И не то чтобы она ставит истекающие горячим воском свечи под ноги Матери, молится до потери голоса и шепчет просьбы Семерым. У Эшары сотни поклонников, что воспевают её в своих пылких письмах, задаривают золотом и сверкающими камнями, роняют слёзы, копья, мечи, клятвы, и она вольна выбирать. Свадьбу сыграют с размахом безо всякого сомнения, а она будет блистать ярче самого солнца, затмевать своей божественной красотой девственную Луну. Да, а потом понесёт ребёнка, непременно понесёт, будет счастлива и согрета в жарких лучах дорнийского светила, сможет нарезать сочные плоды, носить лёгкие одежды и полупрозрачные шелка. Сможет гулять босиком по золотому песку, вдыхать чистый, непрогнивший воздух, залезать на высокие древа и засыпать в высокой траве, зарываясь в душистые растения с головой. Такие мысли разжигают в сердце девушки огонь, страстный и нетерпеливый, но он тут же затухает. Выходить замуж не по любви низко и бесчестно, по крайней мере, к самой себе.

Да и не за кого, к тому же. Нельзя же ждать непомерного чуда: чтобы тот, кого выбрало её игривое, но ничуть не детское, сердце, скинул с себя белый плащ и кинулся к её ногам, моля о расположении. В Королевскую Гвардию просто так не вступают.

Эшара убеждает себя, что думает о Барристане Сэлми.

Они сидят рядом за столом, когда пиршество по поводу именин Рейнис в самом разгаре. Джейме Ланнистер опять надевает маску безразличия и цинизма, но Эшара видит искры насквозь. В радужках изумрудных глаз что-то теплится, и фрейлина догадывается — письмо от сестры. Этого стоило ожидать.

— Что пишет леди Ланнистер? Ей лучше?

— Намного, — со вздохом облегчения отвечает рыцарь. — Она сердечно Вас благодарит за помощь.

Эшара кивает, делая вид, что ей не всё равно. Вино дурманит и путает мысли, но девушка держится, слизывает сочный нектар с губ быстро и незаметно. Потом танцует-танцует-танцует до одури, смеётся на ветер, слыша, как звенят ряды браслетов на её тоненьких ручках, кокетничает, обмахивается веером из перьев павлина. Горячий огонь пляшет в её сердце, но тут замечается, словно украдкой, через толщу вина и безумия, что пламя потухает, хоть ещё и теплится.

Они сталкиваются постоянно: сложно не столкнуться в коридорах Красного — от крови или от флагов Таргариенов — Замка. На теле королевы фиалковые пятна и линии тонких сиреневых браслетов у запястьев, но Джейме делает вид, что не замечает содрогающую боль Её Высочества. Рейелла всегда учтива и мила, без излишеств, но очень честно: кивает головой, безукоризненно убирает белые волосы в замысловатую причёску, измученно улыбается лиловыми губами. Маленькие морщинки, залегающие у уголков голубых глаз, только красят женщину, но высокая железная корона пугает; Джейме убеждает себя, что избегает её именно поэтому.

Несчастный вид королевы дует бунтующим ветром на тёплые угли, и Ланнистер впервые за несколько лет чувствует огонь в своём сердце. Отвратительный вид стареющего и слетающего — не сходящего — с ума короля не даёт покоя, Джейме отворачивает от Трона, разглядывая скелеты драконов, и хочет молиться Неведомому, чтоб тот забрал обросшего змея с престола. Но не молится. Серсея говорит, боги не слушают земных.

— Как служба, сир? — весело спрашивает Эшара Дейн, беря Ланнистера под руку. Белый доспех начищен до сверкающего совершенства, и девушка поддаётся искушению — смахивает пару соринок с нагрудника своего спутника. Джейме её не слушает, отвечает так, так отвечал и прежде:

— Как всегда, миледи.

«Он опять насильствовал над Рейеллой», — думает рыцарь, наконец выходя в тихий и спокойный сад. Звуки плескающейся воды успокаивают мятежный нрав, яркое солнце слепит глаза и отражается от белого плаща золотым лучами, но юноша всё равно чувствует тяжесть и усталость. Вечер незаметно подбирается в столицу алыми бликами на мраморе фонтана и малахитовой темнотой в редких цветочных кустах. Эшара срывает себе пару розовых пионов, протягивая один и юноше, но тот отмахивается. Не до веселья ему.

— Вам не нравятся пионы, мой сир? — уже позже спрашивает Эшара, когда они встречаются у прибрежной стены под глубокую ночь. У фрейлины в чёрных локонах путаются сорванные бутоны.

— Мне не нравится тут ничего.

Эшара печально улыбается. Она бы хотела вернуть себе прежнее пламя, но слишком хорошо понимает — безразличие уничтожит в ней лишь кто-то, кто пылает в сотни раз жарче. И всё же она говорит, хотя почему-то знает, что Джейме не поймёт:

— Я вижу огонь в Вашем сердце. Не дайте ему погаснуть.

Больше они об этом не говорят.

Брандон Старк, Рейнис, Эйгон, Элия Мартелл — именно Мартелл, Неведомый их всех побери — теперь ещё и Эртур. Эшара не считает неродившуюся малышку — нет надобности. Она усмехается, когда берёт в руки «Зарю», а потом рыдает, зарывшись в простыни, рыдает всю ночь. Пламя играло в её сердце ярко всего раз с незапамятных дней, когда она целовала Брандона Старка, когда позволила ему снять фиалковое платье, шептать безумства.

— Эйрис мёртв, — говорит Нед Старк, с ужасом глядя на тень той, которую когда-то любил. Он не знает куда себя деть, но до девушки не дотрагивается, словно боится окончательно уничтожить догасающий образ.

— И отчего же?

— Проткнут мечом. Джейме Ланнистер убил его.

Эшара вдруг улыбается, чувствуя в своём сердце на краткий миг вспыхнувшие искры.

Эртур помнил Дорн жаркой пустыней с колеблющимся воздухом и тёплым спокойным морем. Эртур помнил хромающего Дорана Мартелла, всегда приветливого, но печального, помнил дерзкого Оберина, соблазнительную и юркую Элларию Сэнд и, как бы не хотелось стереть то яркое воспоминание, тогда ещё весёлую и смешную принцессу Элию. Может, стоило бы забыть.