Читаем По Тихому Океану онлайн бесплатно

Пятнадцатого декабря в Киото было сыро и холодно. Все жители взгромоздились на высокие «гета» (скамеечки), на которых ходят японцы, с клеенчатым кузовом над пальцами; горы, окружающие этот древнейший город, где даже фабрики возникают, как бы с особой осторожностью, синий полукруг гор был посыпан белой пудрой отдаленного снега, принесенного Бореем из наших краев.

Когда представлялась зимовка в Японии, дрожащее сидение у бедных теплом хибачей, стоящих на циновках; где стены, и двери, и окна из прозрачной бумаги, где стены похожи на декорации, то русскому человеку, привыкшему к треску горящей печки и капитальной стене, с двойными рамами, становились жутко.

А там надо писать картины!.. А какое гут писание, когда руки мерзнут и не знаешь греть-ли их на «хибаче» (ящик с горячими углями), от которою комната часто наполняется угаром, или браться за кисть, или пойти на улицу проветривать головную боль.

Зимовка в Японии, даже около Нагасаки, не прельщала.

Было решено ехать или на Формозу или же Ога-Са-Вара.

В положениях, когда не знаешь на что решиться, что предпринять, приятно бывает предоставить выбор случаю: так и теперь положили: куда пойдет пароход раньше, туда и ехать.

Наш друг Пимен Васильевич Усуй, природный японец, окончивший духовную академию в Токио православный, но никогда не бывавший в России, а между тем академически, до тонкостей знающий русский язык, тут же не выходя из нашей гостиницы, позвонил в несколько мест, в том числе Кобэ и выяснилось: На Формозу пароход из Кобэ – двадцать второго, а на Ога-Са-Вара из Иокогамы 18 декабря отойдет пароход Хиго-Мару.

Сам случай выбрал более привлекательное и интересное: – Формоза (Тайвань) обширный остров, южной частью своей лежащий ниже тропика, но он полон уже железных дорог, многочисленных фабрик, и заводов, и нескольких больших городов, где живут короли японской сахарной промышленное! и.

Другое дело Архипелаг Бонин, затерянный в пространствах водных пустынь Великого Океана, он на картах значится несколькими черненькими точками, пунктиром. по водам великим с севера на юг.

Об Ога-Са-Вара толково никто ничего сказать не мог; я спрашивал многих: одни говорили, что там дороже, чем Японии; другие, что туда хорошо ехать холостым; а господин Такай Шокай из Осака, на вывеске конторы которого гордо стоит: «доверенный купца Оболдуева в Ярославе», один из японцев говорящих по-русски, со смехом отговаривал ехать на Ога-Са-Вара, подмигивая, что это «место совсем дикое, скучное и, что там кроме летучих мышей, величиной с гуся, ничего нет»…

В детстве все так начитаны Робинзонами, Куперами, Майн-Ридами…, а душе каждого художника, кроме того, творчеством Гогена поселена постоянная жажда по экзотическим странам.

Только представить себе! Жить на малом острове, среди бесконечных волн, жить на скале, куда пароход приходи 1 раз в месяц; отправляться в те места, о которых никто ничего подробного даже сообщить не может.

Ога-Са-Вара и путешествие на нее – мыслилось фантастической перспективой.

Тогда кроме всего этого, особенно было приятно, думать, что не будешь дрожать от снега и зимнего ветра.

Два года скитанья по Сибири и захотелось провести, устроить себе интересный год без снега, без теплой одежды, без забот об отоплении и тому подобных атрибутах зимних севера.

Зимовка на Ога-Са-Вара! да ведь это прелесть! Зимовка в Великом Океане, на скале среди прозрачных бирюзовых волн, под горячими лучами летнего солнца.

Не знали куда едем. Пищи на дорогу не запасали; решили, что если «там» люди живут, то и мы будем кушать то, чем они питаются; но купили: красок, холста, и всего, что требуется для живописца, желающего работать от восхода до захода.

В числе покупок были также все же медикаменты; русский человек, думая о лекарствах, обязательно, решит: «для живота нужны Иноземзевы», но японец аптекарь «о русской фармокопее» и не подозревает – купить не могли.

В сборах были предусмотрительны: покупали: бумагу, чернила, вплоть до иголок и ниток; может быть на Ога-Са-Вара, ничего нет.

Без посуды легко обойтись на берегу океана много раковин, да кроме того, еще из Москвы с нами путешествует самоварчик.

В «русской посуде» этот музыкальный инструмент, несомненно, является первой скрипкой и его наличие составляет уже многое.

Отъезд должен был состояться из Иокогамы, с этой целью сев в поезд понеслись мимо озера Бива, мимо Нагойя мимо Фузи-Ямы, закрывшейся от нас ночным мраком и в пять часов утра мы были в Иокогаме.

Иокогама город, где скрещиваются пути морские и железнодорожные. Всюду из-за домов торчат подъёмные краны, громоздятся элеваторы; на рейде дымят гиганты морей, хвастая разноцветными флагами всевозможнейших комбинаций.

На улицах Иокогамы ежеминутно можно встретить европейцев, а над городом высится гора, по которой раскинулся, даже, целый город особняков, капиталистов-интервентов всего мира.

Город, человеку избалованному Парижами, Берлинами, Петроградами, не скажет ничего, ни размахом перспектив, ни количеством помпезных зданий.

Японцы интимисты – они любят все грациозное, не громоздкое: плетеночку из рисовой соломы, решеточку из дерева, природный камень, красиво поставленный в крохотном садике.

Японские города: ряд хрупких домиков, особнячков в один, два этажа: улицы узенькие, чтобы рикша, мог пробежать и, в крайности, автомобиль проехать.

Не постройка, а опера, не квартира, а декорации.

Всюду канальчики, ручейки, а чего действительно много, так это поездов, трамваев, велосипедистов; электричества же столько, что часто и горит даже днем; ночью же освещены даже проселочные дороги от одной деревни к другой… Хотя к этому надо присовокупить, что в Японии есть много районов, где страна представляет собой, одно сплошное поселение.

Японские деревни обладают удобствами городов, а города часто мало чем отличаются от окружающих их деревень. Иокогама и представляет смесь всего этого.

Слились, смешались: европейский город, океанский порт, железные дороги, трамваи, японский город и все это окружилось и засело в японскую деревню.

Кто никогда не ездил по океану, тот с особым трепетом войдет в пароходную контору, где продаются билеты для путешественников.

Большое кирпичное здание, конторки, столы и, изредка входящие люди, которые наводят справки о билетах на Лондон, в Америку!.. Сердце сладостно сжимается, представляешь себе все перепиши далекого пути… Дом пароходства помещается на берегу канала из которого есть выход в гавань.

Наконец приближается час нашею отъезда: мы получили билеты, правда после таинственного приключения с нашим багажом, который исчез куда-то, и где-то, кем-то, очевидно, внимательно был просмотрен; через час багаж аккуратно был доставлен нам. Мы – на не большом катере; расталкиваем столпившиеся барки и пароходики, минуем несколько мостов и выходим на туманный рейд, где смешались: обрывки тумана, косые струи осеннего дождя и ржавые пятна дыма, выбрасываемого трубами морских путешественников, пока мирно отдыхающими от треволнений за крепкой стеной портового мола.

Вот вдали и «Хиго-Мару»: однотрубый, низкий, но довольно длинный, и, как потом оказывается, достаточно узкий; из трубы деловито и настойчиво клубами черный дым; понятно ровно через два часа мы должны отойти.

С катера на пароход переносим свой багаж сами, так-как вокруг не видно рук, которые могли бы быть наняты, впрочем, некоторые пассажиры любезно помогают нам.

У нас семь билетов, мы едем вторым классом; багаж мы складываем внизу лестницы, при входе в каюты нашего класса.

Но кают-кампания, применительно ко второму классу, должна быть взята в кавычки. Она оказывается маленькой комнаткой, в которую с трудом за стол могли сесть только десять человек; еще более разочаровывает вопрос с койками: выясняется, что коек только четыре, а для шести человек на полу, по-японски стелются шесть матрасиков; эти постели не убираются все время пути и, желающий выбраться на палубу, должен ловко прыгать между спящими, рискуя оттоптать кому-нибудь ухо или губы.

Прощальные гудки, и «Хиго-Мару», медленно раздвигая тумана «дрожжи», сгущающиеся ранние тени приближающегося вечера, осторожно подвигается к выходу из «гостиницы кораблей», из большого отеля, где лестно побывать каждому мореходу.

Лакей усердно увязывает наш багаж верёвочками; человека, боящегося качки, это может искренне повергнуть в мрачные предчувствия.

Я выхожу на палубу – сумерки; мы идем в большом заливе, справа и слева видны далекие маяки, они тянут к нам свои последние прощальные лучи.

Океан – расстилается темной нирваной. Там видна потемневшая ночью туча, которая широко раскрыла свои крылья, готовая принять нас; а за кормой парохода зеленоватые пятна заката и где то, ближе к земле, неясные, едва осязаемые, отблески отдаленных огней, зажженных человеком.

Подходишь к борту и видишь очи волн, они раскрыты и, мерцая, временами закрываясь белыми тусклыми веками пены, смотрят на «Хиго-Мару», который начинает ковырять носом, дрыгать кормой, переваливаясь с боку на бок, как будто он боится отдавить один из них во время своего медлительного хода.

Первая ночь на океане, когда море грозит волнением, а небо штормом, когда взгляд недоверчиво всматривается ночную зеленоватую тьму и, когда волна вдруг возьмем и встанет выше палубы, курчавясь своими сединами, окаймляющими её холодное прозрачно-зеленое мертвенное лицо.

За ночь пароход отошел далеко. Рассвет, восходящее солнце застают нас около потухшего вулкана, торчащего из волн; это остров «Хачиджио» на 33 параллели; прошли сто шестьдесят одну милю.

Сегодня девятнадцатое декабря. Солнце радостное; в Японии утра были холодные, а здесь лёгкий теплый ветер ласкает лицо… Так недалеко и такая разительная перемена!.. А причина этому – находимся теперь в теплых водах течения идущего от экватора. «Хачиджио» принадлежит к той группе островов, которая, начинаясь «Ошимой» в семидесяти верстах к югу от Токио, спускается непрерывной цепью островков, все меньших, все более редких, до тридцать первой параллели. Из этих островов «Ошима» самый большой; Ошима – дачное место, куда японцы любят поехать на несколько дней из пыли, духоты безмерного, разросшегося муравейником своих черепичных кровель, Токио.

«Хачиджио» – вне сферы досягаемости дачной волны, он дикий, мрачный, гордится своим остроконечным вулканом, на северной части, и необычайной сложной структурой каких-то скал, набросанных у подножья, когда-то дымившей горы.

Пароход стоит вдали берега и еле видны маленькие хатки на берегу и две лодочки, прыгающие по волнам, по направлению к «Хиго Мару».

Но зато отчетливо видна белая линия пены, которой опоясан остров, мантии пены, свешивающиеся с утесов. «Хиго Мару» высаживает много пассажиров, выбрасывает какие-то ящики в подошедшие лодки. Наблюдение за погрузкой и выгрузкой в открытом море, во время волнения, доставляет большое развлечение: цирковые номера ловкости, с которой из лодки, стоящей на воде то вровень с трапом, то вдруг уходящей сажени на полторы ниже, или же подброшенной вверх, так что трап остается где-то внизу: желающий попасть в лодку, если он соразмерил, делает простой шаг, но упустил момент и ему предстоит скачек в четыре аршина высоты!.. В результате один корчится на дне лодки с разбитой ногой, а другой взобрался на пароход, усердно почесывая спину, по которое! его хватило догнавшим бортом лодки. Надо отдать должное ловкости этих людей, играющих с ящиками и тюками угля на ладонях волн, не дающих лодке покоя.

«Хачиджио» последняя остановка нашего парохода; теперь мы будем в море двадцатого и двадцать первого, не приставая уже нигде до самой «Ога-Са-Вара», к которой «Хиго-Мару» придет двадцать второго декабря утром.

Мы болтаемся на якоре против «Хачиджио» целые сутки. К Ога-Са-Вара можно подойти только днем, так как эти острова окружены безмерными рифами и капитан предпочитает, стоя на якоре здесь, выждать удобное время отхода.

Стол на пароходе японский – чашечки, палочки, кусочки осьминога и тому подобные для русского неожиданности; пароход старый, облезлый, всюду виден груз, состоящий из керосина, сложенный в ящиках на палубе; пассажиры курят папиросы; пароходу тридцать лет и он, очевидно принадлежит к морским чудакам, которым везет в их скромной судьбе освещение на пароходе – керосиновое: в нашей знаменитой кают-компании, где пустые бутылки катаются из угла в утл, сквозняком через каждые полчаса, задувает коптящую лампу… А особенно интересная лампа висит на палубе против входа кухни: эта керосиновая коптилка прикреплена к балке порыжевшею от времени тоненькой бечёвочкой; качка старого кузова судна и океанский ветер раскачивают эту лампочку и какими судьбами держится она одному только Богу моря известно.