Читаем По кругу (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Всё началось с качелей.
Кокорина Анастасия Александровна
Кокорина Анастасия Александровна
По кругу
Началось всё с качелей.
Маленькая Люси до безумия любила старые, жутко скрипящие качели в десяти минутах ходьбы от их дома, поэтому родители заранее знали, куда она отправится гулять. Качели были ее единственными и самыми верными друзьями, могли выслушивать любую ее историю, верили каждому слову и всегда успокаивали. Люси нравилось думать, что она одна такая для них, единственная.
На улице стоял чудный летний денек, который казался девочке волшебным. Птицы с самого утра заводили свою звонкую трель, ветер подпевал им негромким свистом, а листва деревьев приятно шумела. Тугая коса белокурых волос подрагивала по спине от потоков воздуха, а Люси блаженно подставляла им лицо, жмурясь. Чтобы дойти до площадки, не нужно было даже смотреть на дорогу, - она знала её наизусть. Шагала не спеша, чтобы растянуть удовольствие.
На половине медленно пройденного пути она услышала отдаленное эхо голоса и родного скрипа качелей. Протяжный звук резанул сердце, и девочка испуганно прижала маленькие ручки к груди - туда, где бешено стучало ошалевшее сердце. Неужели она не одна туда приходила? Неужели... качели были так приветливы и добры с кем-то ещё, кроме неё?
Люси казалось, что ей никогда ещё не было так больно. Тот далёкий случай, когда она перестала общаться со своими сверстниками, тогда причинил ей и то меньше страданий, чем осознание предательства самого родного и близкого почти-что-человека. Боже, неужели это и вправду случилось?
Девочка не хотела верить.
Медленно, осторожно, она подошла к углу ближайшего дома, за которым находилась столь любимая ею площадка, и прижалась спиной к холодной бетонной стене. За такое подозрительное поведение никто не станет ругать маленькую восьмилетнюю девочку, потому что сейчас сплошь и рядом дети играют в шпионов. Такое уж время.
Люси надо было собраться с силами прежде, чем выглянуть из-за угла, и поэтому она постаралась вспомнить все самые счастливые минуты, проведённые с качелями. Но вместо счастливых воспоминаний пришла боль от предательства и давящий на горло ком. Малышка встряхнула головой, стараясь прогнать грустные мысли, и попыталась вспомнить мамин яблочный пирог, - её любимый и самый вкусный, - но воспоминания тут же переключились на более поздние, где она ела кусочек этого вкуснейшего пирога, сидя на всё тех же качелях.
Лёгкие зажгло. Девочка на секунду зажмурилась, а потом осторожно высунулась из своего укрытия, надеясь хоть что-либо разглядеть на площадке. И она разглядела.
Там, на том самом месте, где всегда сидела она, Люси, расположился какой-то незнакомый мальчик с яркими розовыми волосами. Он увлечённо жестикулировал, рассказывая что-то явно очень интересное ему, широко улыбался и вообще вёл себя преувеличенно дружелюбно. Люси нахмурилась, сведя брови к переносице, и попыталась решить, как же ей быть в такой ситуации. С одной стороны, этот мальчик не выглядел злюкой или хулиганом, а с другой, более ей привычной и правильной, эти качели столько времени были её единственными друзьями, что отдавать их кому-то другому она просто не хотела.
Да. Этот мальчик выглядит слишком открытым для одиночки, и поэтому без труда сможет себе найти настоящих друзей. Это место только для неё, Люси. Да и к тому же, она первая его заняла. Качели, скорее всего, не по своей воле слушают этого мальчишку, поэтому она просто обязана их освободить. Да, они любят только её. И всегда будут любить только её одну.
Девочка, теперь уже полностью уверенная в своей правоте, медленно вышла из-за угла и направилась прямо к незнакомцу.
- Что ты здесь делаешь? - хмуро, но уверенно спросила она, подходя ближе.
Мальчик вздрогнул, перестал улыбаться и неуверенно развернулся к гостье. Счастливое и увлечённое выражение его лица тут же сменилось на смущённое и крайне удивлённое. Эта перемена понравилась Люси куда больше, чем его бледно-зелёные глаза.
- В-в смысле? - неуверенно спросил незнакомец.
Он был примерно одного возраста с Люси.
- Это моё место! Тебя не должно тут быть! - Девочка надменно посмотрела на вторгнувшегося в её пространство и гордо ухмыльнулась, понимая, что сейчас этот запуганный мальчишка встанет и покорно уйдёт, извиняясь дрожащим голосом. Она ведь так легко смогла его смутить сначала, значит сейчас получиться и напугать.
Но ничего не получилось. Мальчишка неожиданно встрепенулся и нахохлился, словно воробей, вскочил с места и упрямо спросил:
- Кто сказал, что оно твоё?
- Я его первая заняла!
Аргумент казался Люси неоспоримым и верным, но противник лишь нахмурился и гневно сверкнул глазами.
- И что? Это не даёт тебе права решать!
Первая их встреча закончилась синяком под бледно-зелёным глазом, царапинами на молодом мальчишеском лице, парой вырванных золотистых клоков и парочкой ссадин на девичьем теле.
***
Они встречались всегда на одном и том же месте - возле старых, скрипучих качелей, которые стали таким себе яблоком раздора. Ни Люси, ни Нацу - позднее она случайно узнала его имя - в голову и мысли не приходили о примирении, а та самая первая стычка в восьмилетнем возрасте казалась им самым жестоким оскорблением. У каждого была своя причина так считать: Нацу думал, что Люси несправедливо запрещала ему приходить на детскую площадку, а та, в ответ, всё ещё пыталась доказать, что лишь она имеет право туда ходить. И оба были упрямее любого барана.
В десять лет это был уже необратимый процесс вражды. Два года постоянных стычек, драк и ругательств отразились сразу на обоих детях: Нацу стал намного раздражительней и вспыльчивей, а Люси забросила учёбу и постоянно ругалась с матерью из-за этого. Лейла считала, что десятилетнему ребёнку нельзя себя так вести, а девочке было попросту всё равно.
Она не хотела и не желала сдаваться.
Однажды Нацу пришёл сам на себя не похожий. Они встречались только раз в месяц, чтобы залечить старые следы от драки и выйти на бой с новыми силами, но мальчишка - Люси ясно видела это с заранее занятым местом на качелях - шёл к ней медленно, прихрамывая на одну ногу. Его лицо было разукрашено не хуже детских рисунков, только совсем не красками.
Впервые девочке подумалось, что у него могут быть проблемы из-за неё. И это "впервые" не прошло бесследно. Люси разозлилась на саму себя, свела брови к переносице и, вскочив, упёрлась руками в боки, словно жена, поджидающая загулявшего мужа.
- Ты чего пришёл, дурак? - гневно спросила она, тряхнув светловолосой головой. Небрежный хвостик хлестанул по спине.
- Сама ты дура, - слабо огрызнулся Нацу в ответ. А потом добавил: - Надо мне, вот и пришёл.
- Иди домой. Тебе и так уже сильно досталось, придурок. Мама и так постоянно кричит, что вечно прихожу с синяками, а если узнает, что тебя до полусмерти довела, так вообще папе расскажет.
Нацу фыркнул.
- Как будто у меня не так же.
Они замолчали, глядя в разные стороны. Люси подумала, что всё-таки нехорошо будет, если мама узнает о таком состоянии Нацу, а если они снова подерутся, то будет только хуже. Папу она боялась, он всегда казался ей страшным, особенно в те моменты, когда смотрел на неё своими светло-карими глазами и говорил спокойным, но холодным голосом. Поэтому нельзя было его злить.
Решение пришло моментально. Всё равно же у них с Нацу не было никакой договорённости насчёт того, чтобы они приходили именно восемнадцатого числа каждого месяца и дрались за старые качели.
Люси развернулась и побрела домой, упорно игнорирую непонимающий взгляд мальчишки в спину и его оклики.
А дома её ждал скандал. Отец впервые за столько лет пришёл пьяный в стельку, полуголый и безумно злой. Джудо кричал о том, что ему осточертел этот дома и эти стены, размахивал мускулистым руками в воздухе, шатался и брюзжал слюной. Когда девочка вошла в дом, он сильно ударил её по щеке, от чего малышка больно ударилась головой о стену. Лейла бросилась защищать свою дочь, и тоже попала под удар. Перевёрнутый табурет, так не вовремя сбитый отцом Люси, стал жёсткой подушкой для головы её матери. Послышался хруст. Девочка, хватаясь за больную голову и стараясь не заплакать от страха и ужаса, не сразу поняла, почему отец так неожиданно замер и почему мать не поднимается, чтобы накричать на него.
А когда тот сбежал, она ещё долго сидела возле остывающего тела Лейлы, пустым взглядом глядя в дверной проём.
Кажется, именно тогда девочка впервые поняла, что мир не так прост, каким кажется, а жизнь - это не игрушка и не вечный спор, а нечто более жестокое.
***
После трёх лет, проведённых в детдоме, Люси стойко выработала для себя одно правило: никогда не спорь. Дети в этом месте были изуродованными морально чудовищами, которым лишь дай новую игрушку - разорвут. Девочка, которая уже стала подростком, была единогласно избрана этой самой игрушкой, и сколько бы она не пыталась оспорить это решение, ничего не выходило. Каждое её слово затыкали кляпом, каждое движение заглушали ударом босых ног, а каждый испуганный взгляд - большим синяком. Из ухоженной маленькой красавицы она превратилась в костлявый призрак, бесцельно блуждающий по коридорам детдома. Стоило зажить побоям, как появлялись новые, оставляя на молодом теле неизгладимые следы. Работники детдома спускали хулиганам всё с рук, безразлично и блекло выполняя свою ежедневные обязанности.
Сидя в своей грязной, маленькой комнатке Люси вспоминала отца, который даже не удосужился прийти на похороны жены, устроенные им же. Она хорошо помнила тот день: светило яркое летнее солнце, дул тёплый ветер, и она была единственным зрителем того, как гроб с её матерью навсегда помещали в землю. Позднее из новостей девочка узнала, что Джудо отмазался от суда, переведя все стрелки на слишком скользкий пол в их доме и несчастный случай.
Все всегда верили тому, что им говорят люди с безупречной репутацией. Особенно под влиянием денег.
Но на белоснежной репутации Джудо всё-таки было одно пятно - она. Люси являлась самой большой проблемой для его спокойной жизни, поэтому приходилось терпеть не только побои, но и насмешки со стороны других детей, которые считали её уголовником, убившим свою мать. Первое время, следуя своему гневу и поддаваясь природной вспыльчивости, она бросалась на обидчиков, не страшась наказания в виде розг.
А потом пришло смирение. Её воля не сломилась, просто в один прекрасный день Люси поняла, что нет нужды сопротивляться и отрицать то, что, по сути, являлось правдой. Она и сама начала понимать, что виновата в смерти Лейлы - если бы девочка не пришла в тот день так рано домой, то пьяный отец не ударил бы её, а мать не бросилась бы защищать.
Только жаль, что сослагательное наклонение не притворяется в жизнь.
Ещё Люси вспоминала Нацу. Ей порой казалось это странным, но именно его образ успокаивал её и приводил все мысли в порядок; мальчишка стал ей чем-то вроде талисмана. Она вспоминала все их встречи и думала, что они похожи. Похожи не столько поступками, сколько внутренними качествами и душой. А ещё качелями.
И ей хотелось узнать, каким же он стал за три года, пока Люси не было. Что подумал, когда она не пришла в следующий раз на место их встречи, что подумал о ней самой, когда услышал по телевизору слова Джудо о том, что она всегда была странной и слишком резкой, непохожей на других детей. А порой Люси даже сомневалась, помнит ли он её вообще - бойкую девчонку с некогда золотистыми волосами и карими глазами.
В один из зимних вечеров в детдоме, когда холод настолько въелся в кожу, что даже шерстяное одеяло не спасало, воспитатели решили устроить им показное наказание. Они взяли парочку особо худых детей, которые в течении нескольких месяцев питались одними лишь крохами и объедками после старших, и, раздев их до гола, пороли розгами, пока не довели детей до полусмерти. Люси хорошо запомнила их закатившиеся глаза и молочно-белую кожу, ошмётками лежащую на полу.
Именно тогда девочка подумала о том, чтобы стать юристом.
***
Самым счастливым днём в собственной жизни после смерти матери Люси по праву стала считать своё поступление в университет на юриста и переезд в квартиру. За восемь лет, что она провела в адском детдоме среди полных бездонной злобы и ненависти уродов, страх перед угрозами превратился в холодное безразличие и каменное упрямство. Последние годы это особенно проявлялось в постоянных спорах, запертом в комнату замке и ненавидящих взглядах. В ней взбунтовалась та самая Люси, которой она была до сиротской жизни, тот стойкий и бойкий человек, который не сидел молча, когда его обижали.
Чтобы поступить на юридический факультет, пришлось сильно попотеть. Там, где она жила, не было никаких книг по праву, поэтому ей приходилось вылавливать максимальное количество информации из дополнительных курсов, на которые она смогла накопить деньги от неполных рабочих дней.
Глядя на себя в зеркале, Люси больше не видела той наивной девчонки, которой она была в восемь лет. Её глаза стали серьёзными и холодными, лицо вытянулось и осунулось, фигура округлилась, но рёбра ужасно торчали под тонкой кожей живота, поэтому девушке приходилось прятать все недостатки своей фигуры за большой одеждой. Она считала это чем-то вроде напоминания о том, кем она стала благодаря годам, проведённым в детдоме, и своему отцу, но всё равно силком впихивала в себя еду, стараясь поскорей избавиться даже от таких следов.
Ещё одно, чему она научилась за восемь лет - не жалеть. И не оглядываться.
И Люси точно следовала этому негласному правилу. Она почти что забыла лицо когда-то единственного луча света в её тёмном подростковом прошлом - Нацу. Помнила лишь его яркие розовые волосы и детский, возмущённый голос, и больше ничего.
Девушка заставляла себя день за днём сидеть в квартире и учить уроки, не ходила никуда развлекаться с друзьям, которым и вовсе не доверяла - они знали о ней ровно столько, сколько она рассказывала, и ни на грамм больше. Привычка прятаться ото всех, скрывать всё в себе и не доверять никому - ещё одно последствие тех лет.
Люси не жалела, что стала такой. Зачем жалеть, если уже ничего не сделаешь: её детская психика была травмирована отцовским безразличием и трусостью, жестокостью других детей из детдома и воспитателей, а в подростковом возрасте, когда в людях закладывается личность, она, словно загнанный зверёк, пряталась в самых тёмных закоулках детдома в попытках укрыться от детей-чудовищ. Любой человек бы сломался после такого, нормальный ребёнок, выросший в любящей семье, где ни на кого никогда в жизни руку не поднимали и даже не повышали голос, от вида всех жестокостей потерял бы рассудок, но не она. Стальной стержень внутри держал, хотя и он иногда казался чересчур хрупким и ломким, а безумие - близким.
Хартфилия - она, скрепя зубами, всё-таки оставила старую фамилию - считала, что после таких испытаний стала лишь сильнее. И в какой-то степени она была права.
