Читаем Площадь Диамант онлайн бесплатно

Annotation

Мерсе Родореда — женщина, чье имя прочно вошло в мировую литературу. По словам Габриэля Гарсиа Маркеса она «писала на блистательном каталанском языке суровые и прекрасные романы». Одним из них и является «Площадь Диамант» — роман-потрясение, завораживающий своей искренностью, «созданный самой Любовью».

Мерсе Родореда

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Мерсе Родореда

Площадь Диамант

My dear, these things are life

Meredith^[1]

I

Джульета прибежала ко мне в кондитерскую, сперва, говорит, будут разыгрывать кофейники, до вальса с букетом^[2],кофейники, ну прелесть, она сама видела: беленькие, посередине апельсин нарисован, разрезанный пополам, даже дольки видны! Мне не хотелось на танцы, никуда не хотелось: ведь целый день за прилавком, сколько узлов, сколько разных бантиков из золотой тесьмы завязала на коробках, пальцы онемели, как не мои.

А Джульета — вихрь, я ее знаю, всю ночь пропляшет и ничего, ей что спать, что не спать. И уговорила меня пойти, потому что мне хуже нет отказать, если кто что попросит, характер такой. Пошла во всем белом: платье белое, юбки нижние крахмальные — белые, само собой, туфли молочного цвета, браслет белый тройной, к ним клипсы пластмассовые тоже белые, и сумка белая — Джульета сказала из заменителя — с позолоченным замочком, вроде ракушки.

На площади Диамант, когда мы пришли, уже музыка играла. Над площадью из конца в конец разноцветные гирлянды из гофрированной бумаги: одна — кольцами, другая — цветы, через раз. В некоторых цветах лампочки горят. Над площадью, похоже, зонтик перевернутый: по краям гирлянды подняты, а к самому центру все сходятся в одном месте, как спицы. Резинка на нижней юбке с оборками — я измучилась, пока шпилькой ее продевала, — врезалась, ну никаких сил, я к самой резинке пуговичку пришила, чтобы застегнуть на петельку нитяную. Вдохну поглубже — растянется, выдохну — снова вопьется. От этой резинки на талии наверняка красный след был.

Вокруг помоста, где музыканты, зелень, вроде ограды, и к веточкам тоненькой проволокой прикреплены бумажные цветы. Музыканты все потные, рукава закатали. И я? Кто подскажет, кто посоветует? Мамы нету, умерла, а у отца другая жена. У отца другая жена, мамы нету, а она, если по правде, только мной и жила. У отца другая жена, а я такая молоденькая, стою себе совсем одна на площади Диамант — жду, не дождусь лотереи: вдруг, да и выиграю кофейник. И тут Джульета во весь голос, чтоб музыкантов перекричать — не садись, платье помнешь! В цветах разноцветные лампочки, гирлянды крахмалом склеенные, кругом веселье, а я стою и стою, задумалась, размечталась и вдруг над самым ухом — станцуем?

Я даже не обернулась, — мол, не умею, а потом все же глянула — кто? Прямо передо мной лицо, да так близко, что не разглядеть, только вижу — молодой человек. Не важно, говорит, зато я хорошо танцую и вас научу.

У меня в голове пронеслось: мой Пере, бедный, крутится там, в подвале ресторана «Колон», от плиты к плите, в белом переднике. Ну и я, дурочка, возьми и скажи — а если мой жених узнает? Парень еще ближе, чуть ни нос к носу, и смеется: такая молоденькая и при женихе? Хохочет, рот растянулся, зубы так и сверкают, а глаза, как у мартышки. В белой рубахе, рукава тоже закатаны. Верхняя пуговица на вороте расстегнута. Вдруг он отворачивается, встает на цыпочки и глядит по сторонам. И мне: простите. А сам давай кричать — эй, эй… вы там не видали мою куртку? Да она на стуле лежала возле музыкантов! Эй… у меня, говорит, наверно, куртку стянули, я сейчас приду, а вы тут, пожалуйста, стойте и никуда. И зовет кого-то: Синто, Синто… откуда ни возьмись Джульета выскочила, платье на ней ярко-желтое с вышивкой зеленой, поди, говорит, заслони меня, я туфли сниму… жмут, страшное дело. Я ей говорю: не могу, тут один парень, он за курткой пошел, велел с этого места никуда, пристал и все — чтобы я с ним танцевала. Джульета улыбнулась — ну танцуй, танцуй… А духота — ужас! Мальчишки пускают ракеты, везде серпантин, на земле арбузные косточки, по углам корки арбузные и пивные бутылки. С крыш и с балконов тоже пускают ракеты разноцветные. Лица у всех блестят, ребята платками утираются. А музыканты рады, им хоть бы что, играют без передыха. Ну, как в театре… А когда заиграли пасодобль, мы с ним по всей площади прошлись, и вроде издалека слышу его голос: вот вы, оказывается, как здорово танцуете! И в лицо мне резкий запах пота и одеколона. Глаза у него, как у мартышки, — блестящие, прямо в мои смотрят, а уши — точно две медали приклеены. Резинка режет до слез, мамы нет, не посоветует, не подскажет… и зачем меня дернуло сказать, что мой жених Пере работает поваром в ресторане «Колон»? Он на это только фыркнул, очень его жаль, говорит, потому что через год вы будете моей супругой и моей королевой. И мы станцуем вальс с букетом на площади Диамант^[3].

Моей королевой, так и сказал!

И еще попрекнул: когда, говорит, я сказал, что через год вы будете моей супругой, вы даже не взглянули на меня. Я взглянула, а он: не надо, не смотрите так, упаду и пропаду. И вот тут я вдруг, не подумавши, сказала, что у него глаза, как у мартышки, а он только смеется. Резинка врезалась, никакой мочи, а музыканты — тара-ра-ра-ра-ра! И Джульета исчезла, как провалилась. А я не знаю, куда деваться от его глаз, они меня не отпускают, будто весь мир, вся жизнь сошлись в этих глазах, и нет от них никакого спасения. И уже время к ночи, по небу звезды рассыпались, праздник в разгаре и у девушки букет такой красивый, она кружится вся в голубом, кружится… Мама на кладбище Сан Жерваси, а я тут, на площади Диамант… Вы, значит, всякие сладости продаете? Шоколадки, конфетки? Музыканты устали, начали прятать свои инструменты в футляры и вдруг снова вытащили: кто-то заплатил за вальс, и все — опять, как заводные. После вальса народ стал расходиться. Я сказала, что потерялась моя Джульета, а он — Синто тоже исчез, и еще сказал, что когда все разойдутся по домам и на улице не будет ни души, мы с ним станцуем вальс на цыпочках… раз, два, три, раз, два, три. Вот так, Коломета!^[4] Я на него поглядела и сказала строго, что меня зовут Наталия, а не Коломета, но он только рассмеялся: у вас, говорит, может быть одно-единственное имя — Коломета. Тут я от него рванулась и бегом, он за мной — да не бойтесь… разве вам можно одной на улице? Вас же украдут у меня, понимаете! Что вы делаете, Коломета?

Я встала, как дурочка, мамы нету, резинка режет, хуже проволоки. А потом снова от него бегом. И он за мной.

Перед глазами мелькают витрины закрытых магазинов, и в витринах всякие вещи, как застыли — чернильницы, куклы, отрезы, алюминиевая посуда и кофточки трикотажные… Мы выскочили на нашу Главную улицу — Майор де Грасия, я впереди, он за мной, несемся сломя голову и вдруг… он любил потом рассказывать про это: моя Коломета, когда мы с ней познакомились на площади Диамант, дернула от меня, а возле трамвайной остановки — бац! — все нижние юбки на земле…

Петелька лопнула, и юбки упали. Я перешагнула, чуть не запуталась в них, и дальше — стрелой, словно за мной черти гонятся. А дома, впотьмах, добралась до своей железной кровати и свалилась, как подкошенная. Стыдоба, хоть плачь, но потом стыд поутих от усталости, наверно, я сбросила туфли и вынула заколки из волос. А Кимет всегда рассказывал так, будто все это случилось вчера: резинка у нее лопнула, и она от меня — вихрем. Умора!

II

Все было странно, как-то таинственно. Я надела платье бледно-розовое, летнее, не очень по погоде, и, пока ждала Кимета, у меня кожа мурашками покрылась. Мы условились — у входа в парк Гуэль^[5]. И вот я стою, стою, переминаюсь с ноги на ногу и вдруг чувствую, за мной кто-то следит из окна, напротив, где планочки жалюзи шевельнулись. Из дверей этого дома выскочил мальчишка со шпагой и револьвером за поясом, пронесся мимо, даже платье задел, и на бегу мне в лицо — бах, бах… В это время жалюзи приподняли, окно распахнулось, и молодой человек, очень красивый, в пижаме, поманил меня пальцем… Я для верности ткнула себя в грудь, глянула на него и спросила тихонько: Вы — меня? Он, конечно, не услышал, но понял и закивал головой. Я перешла через улицу к его балкону, а он — заходи, побалуемся в сиесту.

Мне прямо кровь в голову, я отвернулась, и такое зло взяло, в особенности на себя. Иду на другую сторону и спиной чувствую, как он меня всю глазами ощупывает. Нарочно встала подальше, чтобы тип этот наглый меня не видел. Стою и боюсь, что и Кимет не увидит. И в голове одна мысль: что будет, как будет… Потому что у нас с Киметом это первое свидание. Все утро была как шальная, думаю и думаю об этом свидании, и такая во мне тревога, такое беспокойство, ну ничего не могу с собой поделать! Кимет назначил на половину четвертого, а пришел в половине пятого. Но я промолчала, мало ли, вдруг сама спутала, не поняла, ведь он даже не извинился, словечка не обронил… И не посмела сказать, что у меня ноги горят, еще бы, целый час простоять в новых лаковых туфлях… И про того наглого типа тоже не сказала. Мы поднимались в гору молчком, а когда дошли до самого верха, мне жарко стало, мурашки совсем прошли. По дороге так хотелось рассказать, что у нас с Пере был разговор, что у нас с ним — все. Сели с Киметом в укромном уголке на каменную скамью, где по бокам росли два густых ветвистых дерева, и откуда-то снизу из листьев выныривал черный дрозд — то на одно дерево порхнет, то на другое и кричит как-то дробно, с хрипотцой. Исчезнет, мы о нем забудем, и вдруг снова вынырнет, летает зачем-то туда-сюда. Я на Кимета краем глаза, вроде бы и не смотрю, а сама вижу, что он глядит вдаль на дома внизу, они сверху кажутся совсем маленькими. И вдруг Кимет спрашивает: а ты не боишься этой птахи?

Я говорю — ничуть, наоборот, она мне нравится, а он — моя мать считает, что все черные птицы приносят несчастье, хоть дрозд, хоть кто. Каждый раз, когда мы с ним виделись после того праздника на площади Диамант, он первым делом спрашивал, порвала я с Пере или еще нет. Набычит голову, качнется вперед и спросит, а тут, в парке, почему-то молчит, и я не знаю, как завести разговор, как сказать, что я уже все сказала Пере, что между нами все кончено. Чего мне стоил тот разговор, я ведь очень переживала, потому что Пере после моих слов почернел, точно спичка, которую зажгли и сразу задули. Когда вспоминала об этом, у меня сердце падало, вся вина на мне — вот и казнилась.

Нет, правда, ведь раньше жила и жила себе, а после того разговора, как вспомню лицо Пере, помертвелое, меня такая тоска возьмет, будто в моей душе открылась какая-то дверца, за которой в гнезде притаились скорпионы, и они все разом повылезали и забрались в мою тоску. И она от этого стала совсем невыносимой, потекла по жилочкам, и кровь от нее побурела. У Пере, помню, зрачки тогда запрыгали, голос осекся, ты, говорит, всю мою жизнь порушила, я теперь комок грязи — ничто… А Кимет молча следит глазами за дроздом, а потом вдруг давай рассказывать про сеньора Гауди, про то, как вышло, что его отец впервые увидел Гауди в тот самый день, когда он попал под трамвай. И что его отец самолично с кем-то еще отвозил сеньора Гауди в больницу. Вот тебе: такой знаменитый человек и такая глупая смерть! И что нигде в мире нет ничего похожего на парк Гуэль, на собор Саграда Фамилиа^[6] и на Педреру^[7]. Их построил этот архитектор. А я сказала, что, по-моему, у Гауди слишком много всяких завитушек и непонятных башен. Кимет взял и стукнул меня по колену ребром ладони, да так, что нога подскочила. Если, говорит, ты собираешься за меня замуж, то, во-первых, никогда со мной не спорь. Тебе, говорит, должно нравиться все, что нравится мне. И пошел распространяться, насчет женщин и мужчин, какие у кого права, обязанности… Я улучила момент, когда он замолчал и спрашиваю:

— А если мне что-то не понравится?

— Такого не может быть, потому что ты — женщина, значит, мало в чем понимаешь.

И опять завелся. Целую проповедь прочел, всех своих родственников вытащил на свет божий, мол, у него отец с матерью — люди особенные, и у дяди была домашняя часовня, и дядя этот молился на коленях, подушечку подкладывал. Дедушку с бабушкой вспомнил и зачем-то стал говорить про королеву Изабеллу и короля Фердинанда^[8], даже про их матерей. Они, говорит, вывели Испанию на верный путь.

Я, по правде, уже перестала его понимать, потому что у него все перемешалось, спуталось в одно. И вдруг он ни с того ни с сего: бедная Мария… А потом снова про Изабеллу и Фердинанда и про то, что мы, наверно, скоро поженимся, и что два его друга подыскивают нам квартиру. Мебель, говорит, сделаю сам. Да такую — ахнешь, даром что ли на краснодеревщика выучился, и мы с тобой, говорит, будем вроде как Святой Иосиф и Пресвятая Дева Мария.

Смотрит на меня с довольным видом, а я все думаю, что он хотел сказать, когда сказал — бедная Мария… В парке стало тускнеть и у меня внутри тоже все потускнело, а дрозд все летает себе с дерева на дерево. То оттуда выпорхнет, то отсюда, будто не один, а много черных дроздов.

— Я сделаю шкаф из розового бука с двумя отделениями — тебе и мне, и когда обставим квартиру, сделаю детскую кроватку.

Он сказал, что детей любит и не очень, смотря когда. Солнце уже садилось, и тени стали синими, какими-то необыкновенными. А Кимет увлекся: такое дерево, сякое дерево. Вот если красное дерево, дуб или бук… И, как сейчас помню, и буду помнить до самой смерти, он вдруг притянул меня к себе и поцеловал. А я увидела Господа Бога в его небесной обители, он стоял посреди набухшего облака с оранжевой каймой, которая с одного края уже посветлела, и Господь Бог раскинул свои руки длинные-предлинные, взял облако за оба конца и закрылся им, словно створками шкафа.

— Сегодня нам нельзя было встречаться, — буркнул Кимет.

За первым поцелуем — второй, и по небу облака, облака… Я увидела огромное облако, которое медленно уползало, а за ним тянулись новые облака, редкие и тоненькие, и от Кимета пахло кофе с молоком. И тут Кимет как закричит:

— Уже парк закрывают!

— Откуда ты знаешь?

— Не слышишь что ли: свистят!

Мы вскочили, дрозд сразу улетел, испугался, и ветер задрал подол моего платья.