Читаем Площадь онлайн бесплатно

Перевод с корейского Тё Ен Гир

Москва

Готика 2002

ISBN 5-7834-0089-0

© Чхе Ин Хун, 2002

© Тё Ен Гир, перевод с корейского языка, 2002

© Оформление. Издательство «Готика», 2002

Признаться сказать, я даже не представлял, что когда-нибудь моя книга будет переведена на русский язык.

Роман «Площадь» еще задолго до этого был переведен на английский, французский и японский языки. Думается мне, поскольку все мы живем на одной планете, жизнь людей одного региона не должна быть изолированной или безразличной для людей другого региона, и в этом тесном мире с незапамятных времен книги одного народа переводились на язык другого народа, взаимно обогащая их духовную жизнь. Люди это называют культурными связями. Несмотря на это, выход книги «Площадь» в России для ее читателя, а также для меня — несколько неожиданное и вместе с тем весьма отрадное событие, ибо жизнь корейцев нынешнего поколения, описанная в книге, имеет глубокую связь с жизнью русского народа. Может быть, для русского читателя, на чью долю выпали тяжелые испытания, вызванные радикальными переменами в социальной и политической жизни страны, сейчас не время, чтобы на досуге разбираться в делах недавнего прошлого, выяснять, всегда ли русский народ жил своими собственными делами, не оказывая влияния на жизнь других народов, живущих за пределами его страны. Не думаю, что такие знаковые исторические вехи, как влияние России на межгосударственные отношения, так и остались в тени, вне поля его внимания. Здесь, конечно, речь идет о делах в большом международном плане. Но моя задача заключалась в другом. В книге «Площадь» предметом повествования является не судьба государства, не политика или жизнь и деятельность «великих людей» мира сего. Я сам всегда в гуще народа и меня, естественно, интересовало прежде всего все то, чем живут простые люди. «Все на этом свете так переплелось…» — это выражение относится не только к делам государственным, но и к простым человеческим отношениям. Вот мы живем на такой планете, она наш общий дом.

Если читатель, прочитав мою книгу, поймет, что его история и его жизнь — не только его собственная, и найдет время задуматься над этим, то это станет высшей наградой для меня, так как для главного героя книги, кроме встречи со своим родным корейским читателем, самой желанной была бы встреча с читателем русским.

Сеул,

октябрь 2001 года

Двенадцать лет назад я создал в своем воображении образ некоего водолаза по имени Ли Менджюн и пустил его в океан жизни. Но вот незадача — водолаза моего и след простыл в пучине моря. Разбился бедняга о рифы, которые на карте жизни значатся как Идеология и Любовь.

Некоторые осудили меня. Ведь я, надлежащим образом не предупредив о грозящей опасности у этих коварных рифов, пустил неопытного путешественника в рискованное плавание и тем, возможно, загубил молодую жизнь с прекрасным будущим. Может, люди и правы. Но закономерен вопрос: кто же посылает в пучину водолаза, зная о таящихся рифах? Подобно тому, как мы начинаем жизнь, не зная о ее превратностях, так и писатель, сам не зная, чем все это кончится, посылает своего героя в самую гущу жизни. Если герой выживает, писатель узнает через него страшные и печальные истории подводных глубин. Если же тонкая нить, связывающая автора и его героя, обрывается, то писатель уже через сам факт окончания его существования познает опасность бездны.

Мой герой Ли Менджюн не сумел избежать роковых рифов, но за минуту до своей трагической гибели все же успел передать нам карту морского дна и поведал об опасностях, подстерегающих на крутых поворотах бытия.

После Ли Менджюна я пустил в такое же плавание немалое число других водолазов.

Если бы я знал тогда все, что знаю сейчас, то, возможно, и сумел бы сохранить его жизнь. Но что толку говорить об этом, когда человека уже нет среди нас.

Единственное утешение мое в том, что начиная с него я начал обретать знания, которые могут оказаться полезными его многочисленным последователям. Ли Менджюн был отважным первооткрывателем, пустившимся в неведомое плавание без штурмана и навигационной карты.

Моя книга «Площадь» — памятник его дерзновенной отваге и эпитафия ему. Со дня ее выхода в свет прошло немало лет, но у меня нет ни малейшего желания ни сократить, ни добавить, ни переписать ее. Вооружившись тряпкой, я лишь протираю поверхность этого памятника, поскольку она за прошедшее время несколько потускнела от дождя, ветра и пыли.

Дорогой друг Ли Менджюн! Как и в те далекие дни, я неизменно испытываю к тебе глубокое сочувствие. Спи спокойно.

Автор

1 июля 1973 года

Весть о пришествии Мессии вот уже две тысячи лет странствует по миру. Говорят, что Иисус Христос был распят на кресте, а затем воскрес и вознесся на небо. Говорят и о том, что мир спасет коммунизм.

Мы живем в нескончаемом водовороте слухов. Издревле людская молва вал за валом накатывается на наше бытие, образуя громоздкие толстые пласты. Их мы и называем своей историей и культурой.

Увы, питаться слухами на протяжении короткой жизни — удел обитателей земной юдоли. Некоторые недовольные в поисках правды направляют свои стопы прямо к месту событий, но их на этом пути встречают рок и злая судьба. Герой моего повествования — один из таких людей.

Место встречи с роком назовем Площадью. Об этом месте толкуют разное.

Наши старые власти, удобно развалясь в кресле исконно азиатских традиций и устоев, позволяли доходить до нас лишь слухам о западной свободе. Однако они не допускали и мысли о том, чтобы впустить эту свободу в свой дом. В тех условиях тема свободы, несмотря на всю свою заманчивость, оставалась недоступной.

Сегодня писать о свободе стало возможным. Славный Апрель[1] не только заложил фундамент Новой Республики, но и предоставил достойное место в этом подлунном мире и нам, пишущей братии.

10 ноября 1960 года, на рассвете

Океан тяжело дышал и шумно ворочался, размалывая огромные пласты аквамариновой пастели.

Индийское судно «Тагор», зафрахтованное для перевозки освобожденных военнопленных в одну из нейтральных стран, натужно дрожа огромным корпусом водоизмещением в три тысячи тонн, скользило по волнам, разрезая липкие и густые испарения Восточно-Китайского моря. Выкрашенное в белый цвет судно казалось новеньким, только что сошедшим со стапелей верфи.

Пассажир по имени Ли Менджюн, спустившись по трапу на правую палубу, направился на корму и там, прислонившись к перилам, попытался прикурить сигарету. Но каждый раз, когда он чиркал зажигалкой, ветер порывисто гасил пламя. Присев на корточки и прикрыв лицо правой рукой, Ли Менджюн с завидным упорством продолжал орудовать зажигалкой. В этот миг он интуитивно почувствовал на себе взгляд чьих-то недобрых глаз. Ему стало жутко. Его постоянно преследовало неясное тревожное предчувствие. Как будто кто-то из-за угла тайком подглядывал за ним, и каждый раз, когда он резко поворачивался, пытаясь рассмотреть это неведомое существо, оно поспешно исчезало.

В этот раз глаза смотрели из-за дверей, ведущих в кают-компанию. Это были глаза без лица. Они словно пытались напомнить ему что-то очень важное, чего он не имел права забывать, но, по-видимому, забыл. Конечно, это была временная забывчивость, поскольку нельзя постоянно думать только о чем-то одном. В подсознании Менджюн помнил все до мельчайших подробностей. И все же чувство вины гложет его и не дает покоя. Да еще эти неотступно следящие глаза.

Его размышления прервал проходивший мимо матрос, державший в руке канатную бухту. Остановившись перед Менджюном, он два раза ткнул ему в грудь вынутой изо рта трубкой и у казал в сторону капитанской каюты. Менджюн кивнул, что понял, бросил за борт недокуренную сигарету и отправился к капитану.

Капитан «Тагора» чуть наклонившись сидел у себя в каюте и пил чай. Увидев вошедшего, он указал подбородком на стоявшую рядом еще одну чашку. Его квадратное и смуглое лицо, в котором угадывались типичные черты представителя индоиранской крови, было скрыто густыми бакенбардами и напоминало грубо отесанный чурбак. Чай, которым потчевал капитан, был действительно великолепен: ароматный, с чуть заметной горчинкой. Верх совершенства по сравнению с той бурдой, которой поили пленных в концлагере. Менджюн некоторое время смотрел на капитана, а затем перевел взгляд на иллюминатор полевому борту капитанской каюты. За исключением, может быть, мачты, это было едва ли не лучшее место на судне для наблюдения за безбрежным водным простором. Перед глазами веером раскрывалась чудная панорама океана в жарких трепетных бликах. Менджюн взглянул в правый иллюминатор и увидел двух чаек, которые, чуть забирая вправо, летели за кораблем. Они казались белыми мазками на полотне с морским пейзажем. Целый день они следовали за судном, то обгоняя его, то отставая, то присаживаясь на мачту для короткого отдыха.

Ответственный за транспортировку пленных индийский чиновник Муради день проводил за чаркой вина, а ночь — за картами. Поэтому все заботы о пленных и бремя переговоров с капитаном по возникающим проблемам ложились на плечи Менджюна, для которого некоторое знание английского языка оказалось как нельзя кстати. При первой же встрече капитан поинтересовался его образованием. Менджюн ответил, что он — «университетский недоучка». Слово «university» в его корейском произношении, видимо, не очень понравилось капитану, и он, слегка поправив артикуляцию звука «r», уточнил: «Так вы учились в университете?»

О себе он рассказал, что в свое время окончил торговое мореходное училище в Англии, и перечислил с десяток крупных чинов английского флота, с которыми ему довелось вместе учиться. В бесхитростном рассказе старого моряка не было ни на йоту бахвальства, а чувствовалось что-то наивное и светлое.

Тех иностранцев, с которыми Менджюну доводилось встречаться, отличала, на его взгляд, одна общая черта: они значительно чаще, чем корейцы, вели себя по-детски. Неоднократно наблюдая за тем, как они, словно упрямые дети, не могут легко изменить избранный стиль поведения, он стал думать о них как о людях неуравновешенных. По отношению к находившимся на борту недавним узникам и капитан, и экипаж корабля были исполнены сочувствия. Они считали их мучениками, не нашедшими пристанища на родине и избравшими своим уделом жизнь на чужбине. Сами освобожденные принимали это сочувствие к себе с долей смущения и иногда вели себя вызывающе, становясь в позу повидавших жизнь людей, которым не нужна милость посторонних. Но если потревожить это сложнейшее переплетение чувств, то оттуда — из многослойной и беспорядочной свалки — непременно, точно из гнойника, потечет такая каша, которой не подыскать и названия. Все это бесформенное, порой на ощупь осязаемое естество есть не что иное, как наш собственный внутренний мир.

— Ну как? Что вы сейчас испытываете? Ожидание? Страх?

— Ничего. Никаких мыслей.

Менджюн качает головой. Капитан, выпуская колечками дым от сигары, слегка улыбается:

— Мне никак не понять вас. Вам не по душе ни юг, ни север вашей страны. Ищете пристанища на чужбине. Разве у вас на родине нет близких и родных?

— Есть, конечно.

— Кто? Мать?

— Нет.

— Отец?

Менджюн кивает в знак согласия и при этом ловит себя на мысли: «Почему он сначала спросил о матери?»

— А любимая?

При вопросе о любимой Менджюн заметно побледнел. Растерявшись, капитан поднял правую руку и погрозил сам себе пальцем:

— Уж извините меня, старого…

Может, у них так принято в разговорах ненароком бередить незаживающие чужие раны… Но все-таки в капитане чувствовалась чуткая к чужим бедам деликатность. Заметив, как легкая тень пробежала по лицу моряка, Менджюн почувствовал себя неловко: нельзя по пустякам огорчать хорошего человека. Озорной ветерок ворвался через открытые настежь иллюминаторы и затрепыхал краями плохо прикрепленной к стене морской карты. А чайки по-прежнему летели вровень с судном в куске голубого неба, очерченном иллюминатором. Они то поднимались, то опускались, то исчезали где-то за кормой. Ярко светило солнце. И вдруг у Менджюна на душе стало необычайно легко. Его усталое тело, руки и ноги точно освободились от ненужного груза и испытали облегчение. Так бывало и раньше, в далеком прошлом, когда мысли об убогости жизни загоняли его в темный угол, и куда порой все же прорывались через мрак долгожданные лучики света и надежды.

А любовь… Это совсем другое дело. Для него слово «любимая» никогда еще не звучало так значительно и емко.

— Была бы любимая девушка, разве я так легко покинул бы родину?

Менджюн, как бы в знак того, что извиняться не стоит, примиряюще глядел на своего смуглого собеседника. Тот, прищурив глаза, долго хранил молчание и вдруг решительно отрезал:

— Да, и такое возможно.

Менджюн, услышав примирительный тон капитана, успокоился и, чтобы занять себя, стал крутить пальцами пустую чайную чашку. Капитан продолжал решительно:

— Да, это возможно.

— Н-да…

Еще минуту назад эта тема была запретной, но теперь между ними завязался откровенный разговор.

— Бывает так, что человек обязан выйти в море, оставив на берегу самое драгоценное, что есть у него в жизни.

Видимо, капитан в эти минуты вспоминал свое грустное прошлое. Чувствовалось, что вот-вот польется печальная исповедь старого морского волка о несчастной любви, насквозь пропитанная соленым морским ветром и мрачной, как морская пучина, безысходностью. В эту минуту в капитанскую каюту вбежали несколько матросов и доложили о чепе в машинном отделении. Из их сбивчивой скороговорки невозможно было понять, что именно вышло из строя. Капитан встал с кресла и, кладя руку на плечо Менджюну, на прощание сказал:

— Приходите вечером, попозже. Тогда и поговорим.

В сопровождении матросов он спустился вниз по трапу. Менджюн остался один в пустой каюте. Немного погодя он встал и отправился в свой кубрик, где вместе с ним жил некий Пак из города Хамхын, в прошлом учитель, большой любитель поспать. Почти все время он проводил, валяясь в постели. Менджюн спал на верхних нарах, нижние занимал Пак. Услышав, что кто-то вошел, Пак повернулся лицом к двери. Лицо его заросло, а глаза глядели сонно. Когда Менджюн встретился с ним, он подумал: «Уставший от жизни человек». Собственно, он и сам устал от жизни, но у Пака это было хуже. От него исходило зловоние беспросветности, и Менджюн относился к нему с некоторым презрением. Он усмехнулся, подумав, что коммунисты непременно заклеймили бы подобное отношение как порождение мелкобуржуазной идеологии. Пак, вновь повернувшись лицом к переборке, спросил:

— Говорят, следующая стоянка будто бы в Гонконге?

— Хм…

Взбираясь на верхние нары, Менджюн взглянул вниз на соседа. У того из-под подушки торчало горлышко недопитой бутылки виски. Видимо, лежа на нарах, он по глотку осушал ее.

— Как думаешь, удастся сойти на берег?

— Вряд ли. В Японии же не дали.