Читаем Плюс онлайн бесплатно

Я прошу об одном: сначала прочтите то, что я написал. Теперь — на русском Андрея и Макса, на вашем языке, и я в восторге, что мой роман на него переведен. Написанный в 1970-х, «Плюс» по-прежнему соответствует, да, реализму, который бы мне все же не хотелось заменять каким-либо другим словом, типа «эксперимент» или «фантазия». Несмотря на то, что история — буквально про эксперимент. При моей предпосылке мозг, — отделенный по обоснованным причинам от туловища конкретного человека, несомненно, американца, о котором нам нет никакой необходимости знать больше, чем это тонко (и неоднократно) сообщается, — сюжет и его изложение совпадают в странном новом образовании, расширяющемся наружу и внутрь из не вполне непредвиденной совместной работы сил. Здесь болезненное и неуклонное переоткрытие языка, не являясь ни причиной, ни следствием, происходит наряду с физическим и повторным ростом этого реального существа.

Для меня эта история по-прежнему убедительно человеческая. Она постепенно развивается, испытывая физическое давление, которое неизбежно, как и стремление, решительное и упорное, к мысли и соответственно к действию внутри мозга и совершаемое мозгом, отсеченным от остального тела, только чтобы весьма неожиданно отрастить новое и совершенно другое тело. Кажущийся абстрактным в процессе, но глубоко личным и осязаемо протоплазменным и клеточным через понимание персонажа и его сознание, буквально — эксперимент в рамках принимающего и четко и не очень четко очерченных предметов; фантазия только в лучшем из вообразимых смыслов, и в то же время как всегда с серьезным домысливанием от Гераклита, Демокрита и Шекспира до Хенри Джеймза и Достоевского в сомнительном развитии «Бесов», до клеточного роста повествований Кальвино с серьезностью того, что стоит на кону, и сосредоточенной приверженностью тому, что может произойти.

Это и есть литература, вымысел, что-то выдуманное, хотя и никогда не утрачивающее связь с фактом, хотя и утрачивающее знания, которые неотделимы от памяти даже сильнее, чем стремление затронуть то, что отчасти неизвестно, как в повседневной жизни, моей и, скорее, вашей, — наше беспокойство о том, что могло бы произойти — вы меня слышите? Как в вашей собственной жизни, запутанной в дилемме «что делать» — с ограниченными ресурсами выбора того или иного пути вперед — это поиск наиболее интересного развития сюжета, скажу так — вашей или моей истории. Моя история сложная, какими и обязаны быть наши жизни, если они всерьез, в моей истории трудно разобраться — но с каждой минутой она становится все более правдивой из-за интереса к тому, что может произойти, с учетом себя самого, целиком и без остатка (о чем собственно и пишут романы), — история Имп Плюса, борющегося на орбите, в почти невообразимом травматическом состоянии и непостижимом изъятии, с причудливой интенсивностью даст ответ на то, что ожидает это существо, и на то, что я бы назвал мужеством, а именно — мужество сливаться с иными силами.

К исходной предпосылке я не относился легкомысленно. Чрезвычайно важно было преодолеть это затруднение — болезненное и физическое, и даже ключевое с точки зрения этики, — и, рискуя отвлечь вас от того, на что, я надеюсь, вы обратите внимание, читая «Плюс», позвольте добавить, что изначально я пробовал написать историю от первого лица. Вот вам и эксперимент! Возможно, вы поймете, почему в этом заключалась ошибочная замкнутость тона. Дистанция, установленная мной при помощи третьего лица, намного правдоподобней для существа, которое я пытался произвести на свет во всей его угрожаемой близости.

За сорок лет, прошедших с первого издания, роман для меня изменился. Я присутствовал на запусках НАСА и приобрел ту силу, которую может дать знание физики, биологии и астрономии; а также систем, которые могут не только освобождать, но и сужать и политически сдерживать. Чтобы справиться с этим конфликтом, повествование должно расценивать как риск даже то, чему ему можно противодействовать, что уменьшить — и даже убить весь восторг такого долгожданного путешествия с телеуправлением.

В начале 1970-х, когда я пытался найти и заслужить право на окончание романа, казавшееся мне верным, технические ограничения казались мне практически непреодолимыми. Сейчас я это чувствую совсем иначе. Слова по-прежнему остаются средством — на бумаге это одно, а в аудиокниге — другое (вскоре выйдет в исполнении автора). Опера, которая, как я до сих пор считаю, могла быть удачной и в сценическом, и в музыкальном плане, в конце 1980-х недолго пробыла на столе одного американского скрипача и композитора. Я бы не исключал и фильм, если зрительные и монтажные богатства позволят открыть новые измерения сюжета. Но главным образом, такое открытие — для творческого читательского воображения. Эта книга теперь скорее принадлежит читателю, а не мне.

Джозеф Макэлрой, ноябрь 2017 г.

1.

Он обнаружил повсюду. Открывалось и было близко. Он ощущал, что это он сам, но ощущал, что оно больше.

Расщипывалось снаружи внутрь и изнутри наружу. Имп Плюс обнаружил повсюду вокруг. Он был Имп Плюс, и это не старт.

Имп Плюс вывалился. Повсюду вокруг поднималось, и Имп Плюс знал, что черепа нет. Это поднятие хорошее. Но раньше было и другое поднятие, и он его желал, но тогда оно не было хорошим. Он не хотел к нему возвращаться. Он не знал, плохо ли то поднятие. Но это новое хорошее.

Имп Плюс помнил, что черепа нет. Хоть и знал, что думать об этом не стоит. Как думать о пульсе сообщений, поступающих с Земли на частоте. Не стоит думать о других пульсах, идущих на Землю от Имп Плюса.

Вокруг были птицы, но недвижные, словно тени. Имп Плюс знал птиц, но не таких недвижных. Птиц с хвостами длиннее их самих. Хвосты были правильные.

Была яркость. Больше снаружи, чем внутри. Она тоже была повсюду.

Имп Плюс знал, что у него нет глаз. Но Имп Плюс видел. Или упорно видел дальше.

Возможно, отростками.

У Имп Плюса не было впадин, куда бы они впадали, если б были? Черепа нет.

Впадины были словом.

На частоте продолжали приходить импульсы с Земли, как отсутствие преграды. То были сообщения, и Имп Плюс склонялся их получать. В них запрашивали об уровнях света и глюкозы.

У Имп Плюса не было впадин, и он это знал. Нет впадин удерживать или утрачивать свет. И впадину не залюднить.

Но здесь повсюду яркость, и она обертывала. Или Имп Плюс свертывал ее.

Эти впадины в черепе назывались глазными орбитами. Имп Плюс помнил, что черепа нет.

Ничего кроме того, где был Имп Плюс.

Имп Плюс помнил, как готовился помнить. И слово растение. И зеленое как идею. Имп Плюс помнил слова, которых не знал.

Яркость загибалась и возвращалась. Но что это за птицы вокруг в тенях? Яркость могла двигаться. Она всегда была здесь. Сейчас она новая. Он знал, что прав. Она возникла из темноты, которая новой не была. Имп Плюс не желал слов для яркости, и сейчас нужные Имп Плюсу слова — не пульсы сообщений, что поступают на частоте с Земли, запрашивая показания глюкозы.

Но яркость не была лишь яркостью. Она превратилась во что-то еще, достигающее Имп Плюса. Зеленое не чтобы есть. Имп Плюс знал есть. Имп Плюс взял подъем. Зеленое не чтобы есть. У него глаза, и они едят.

Может, и не глаза. И все же почти как у Имп Плюса, у кого глаз нет.

Имп Плюс склонялся думать, что зеленое ест свет. Имп Плюс подготовился вспомнить о том, что глаза развиваются из нужды в питании. Вот как надо, но слово для этого не поступило. Не сразу.

Имп Плюс видел форму и употреблял слово растение. Это не человек.

Тени — не птицы. Они — тени. Он от них не избавился.

Яркость — не импульсы, все поступающие с Земли. Прежде Имп Плюс имел другую форму, слово для нее сейчас пропало. Имп Плюс знал слово слово и слово идея — но не то, для чего они. Имп Плюс взял подъем.

Что же до впадин, Имп Плюс знал, что впадин нет, поскольку в голове Имп Плюса оказалось изображение человека. У человека были испорченные за годы зубы и неплотные белые тампоны на глазницах. Глазницы бегали. Но глаза не видели. Впадины были там, но не тут, у Имп Плюса.

У Имп Плюса не было черепа. У него были сетки.

Некоторое, что хотелось бы вспомнить, он некоторое время не мог. Он припоминал стебли. Они были длинными, и тут он их нигде не видел.

Импульсы рисовали Имп Плюса своими сообщениями. И Имп Плюс рисовал их. Хотя внутри яркости сообщения клонились вдоль градиента. Имп Плюс склонялся их принимать. Он клонились по яркости. Яркость была хорошей. Она обертывала. Она свертывала сообщения. Он мог отсылать сообщения. Он мог говорить по Концентрационной Цепи. Вокруг него уплотнялась яркость. Часть яркости стала им.

Яркость была Солнцем.

Импульсы громоздились в голове. У Имп Плюса не было черепа. У Имп Плюса не было головы. Имп Плюс всегда был головаст на фигурные числа. Чем же теперь были тени, если не этими фигурами птиц? Имп Плюс был во многих частях и мог падать сразу к ним всем. Это трудно, но ничего не поделать. Это значит видеть.

Если Имп Плюс упорствовал видеть без глаз отростками, то это были оптические стебли. У Имп Плюса должны быть такие. Если не оптические стебли, то что?

Путешествуют ли такие вопросы в ответ на импульсы? Отказ, отказ.

Между нависла разница.

Именно изменение склонялось к зеленому и от него. Имп Плюс ощущал, что изменение сделал он. Но не чтобы взять подъем. Изменение, которое дало ему крайнее преимущество, посредством импульсов понимать из сообщений больше, чем они передают. Импульсы сообщений проходили через это изменение.

Изменение было градиентом, потому что Имп Плюсу сказали градиент, и импульсы поступали по нему, и он склонялся их принимать.

Из импульсов сообщений через это изменение он знал, что его утрата реальна. Его утрата всего, кроме доли.

Всего, кроме доли чего?

Имп Плюс утратил знание о том, что было утрачено.

Импульсы, так долго получаемые с Земли на частоте, запрашивали об уровнях света, глюкозы. Но он получал их во множестве точек, значит градиентов много. Импульсы запрашивали показания гальванометра — квантовый выход светового излучения, — которые Имп Плюс знал, но также сейчас впервые не знал. И зеленое называли. Но имена соскальзывали вниз по градиенту, который открывался и склонялся к тому, чтобы быть множеством градиентов.

Имп Плюс мог дать ответы. Теперь же, кроме ответов, было и другое.

Куда бы он ни устремлялся, какая-то часть просто отсутствовала. Частица различия. И на ее месте наклонение. Резкий спад.

И через это Имп Плюс подумал: или внезапно оглянулся на то, что подумал: те частицы, какие отсутствовали, отнесло целью его оглядывания: и его зрение — это сила Солнца, лучом управления преобразованная в нем обратно в свет. У него было много целей. У него? У Имп Плюса имелось слово операция. Пульсы не прекращались; и Имп Плюс часто слышал слова слышите меня, но то и дело через иной клапан он иногда получал другой приказ, меня слышьте, и не понимал от него это поступает или с Земли. Солнце у Имп Плюса было одним глазом; и если так, то что могло быть двумя? Возможность чего-то.

Среди яркости Имп Плюсу поступило, что от него что-то осталось.

Значит некоторые градиенты были Имп Плюсом. Вот почему он мог впасть в себя.

Он слышал слово слышать. Оно шло непосредственно от импульсов, или это было из-за его вклинивания. Разделить молекулы, реагируя на поглощенные фотоны, и получить квантовое выделение. Слова не очень склонялись.

Продавца газет с марлей неплотно на слепых глазах здесь нет. Имп Плюс это знал. А Имп Плюс здесь.

Как и тени, которые не птичьи. Не сорок или мухоловок с хвостами длиннее их самих. И тени медлительны для теней частоты; и, подумав так, Имп Плюс увидел, что, как с глазами зеленого перед ним, так и с частотой, распространяющей волны, Имп Плюс совершил акты наблюдения.

Яркость уходила и возвращалась, изгибалась и приходила. По градиентам. И сейчас тени переместились и в сторону, и ближе. Имп Плюс это видел.

Яркость приходила вдоль линий. Когда он смотрел, они сворачивали и вновь скручивались вокруг кольцами.

Яркость, которая была Солнцем или от Солнца, многократно проходила мимо него между тем, что он знал, и тем, что он почти знал. Сон с одной стороны, затем с другой, никогда не на обеих, также временами его нет ни на одной. Слово для сна было лишь с одной стороны, но сейчас стало слышимой линией вдоль середины меж двух сторон. Слышимой, потому что импульсы из Центра сказали слово. Но слышимой сейчас вдоль какой-то середины, потому что у Имп Плюса было слово. И когда Центр сказал СПАТЬ, слово также оказалось как та линия вдоль середины, так что лишь одна сторона погрузилась в сон, а не обе. Но это было внове, и какое-то время Имп Плюсу не требовалось знать, почему Центр проводит Гы — проводит ЭЭГы, — считая, что обе его стороны спят, когда на самом деле во время любой отдельно взятой ЭЭГ — которую Имп Плюс сейчас превратил в электроэнцефалограмму, — лишь одна сторона ответила на передачу Земли СПАТЬ. Или обе, но спала лишь одна сторона. Но, значит, у него просто не было двух сторон, или он так думал — а это означало, что у него сбой.

Солнце много раз проходило между сном и не-сном, и импульсы в Имп Плюсе были вне его, и он вспомнил, как прибыл сюда, и думал, что скоро сейчас с ним здесь впервые случится сон, что означало и пробуждение. Он повторил здесь, так как в этом что-то было.

Здесь.

Имп Плюс вспоминал, как он был главный на смене. И как его меняли. И как впадал в себя, но затем, как ему напомнили об импульсах посредством импульсов.

Имп Плюс знал больше. Знал через то, что мог бы назвать сном, сном, где чего-то не хватало, самого сна. Зарянки летали у Солнца. Они то удлинялись, как лебедки, то сжимались, как локти. Но не зарянки — слишком медленные. Такие медленные, что не двигались. И слишком большие, чтоб быть внутри, где они и были.

Яркость, установившаяся вокруг Имп Плюса была такой, что стало жарко. Или должно быть. Тут было окно, которое подчинялось Земле и не давало Солнцу жечь. Эта мысль пришла Имп Плюсу с одной из частиц, которая некогда просто отсутствовала, а теперь его преследовала, что раз у него нет глаз, он не видит яркость, а лишь помнит ее, как слово установка — солнечная установка. Найдя его, частица резко исчезла в заряде яркости.

Что остался вспышкой из множества установленных одиночных линий, которые скручивались, если Имп Плюс на них смотрел. Но когда он пытался вспомнить, откуда они, те постепенно отпадали от него вниз и становились градиентами сами — градиентами в свободном полете.