Читаем Пластик онлайн бесплатно

Сумасшедшая она была, сумасшедшая.

Просто чокнутая девица, которая выгуливала собственных тараканов. Тараканам порой становится скучно внутри черепной коробки владелицы, они скребутся и просятся на волю, хозяйка — добрая девка, ей жалко букашек. Вот и вся история.

Её не надо было слушать. Какой смысл слушать шизофреничку?

Но меня именно то и зацепило, что девица казалась чокнутой, как кэрроловский Шляпник. Это обещало нечто. Обещало забавный контент, по крайней мере. Или не только.

Поэтому я и приехал с камерой. Очень неуютно ждать с камерой, обошедшейся в триста килорублей, на незнакомой окраине, рядом с какой-то промзоной, но не с пустыми же руками приходить на такое свидание. Или снимать девчонку — во всех смыслах — или сидеть дома.

Ведь интересная

Офелия.

Польстила, когда узнала на улице. Прямо сразу известным блогером себя почувствовал, самооценка взлетела до небес. Красивая странная девочка — льстит самолюбию, льстит. Прошлась со мной, поговорили. Я понял: смотрела мои ролики, смотрела.

Внимательно слушала.

Я ещё тогда её немного поснимал, а потом смотрел материал и думал: дикие какие глаза у неё. Дикие, как у бродячей кошки, загнанной в угол — и светятся. Громадные, влажные — и что-то в них трудноописуемое. Я ещё подумал: сексуальное. Цепляющее.

Сумасшедшая, но не дурочка. Это — разное.

— Жизнь — бардак? — спросила она в паузу.

— Ага, — сказал я. Не требует доказательств.

— Пластиковая? — спросила она. Повторила моё любимое словечко.

— Пластиковая, — сказал я. — Пенопластовая. Картонная. Пустышка. Пластиковый современный мир. А что, есть какие-то сомнения? Мы же почти не живём, а так…

Она обхватила себя руками, уставилась на меня, выражение сложное: то ли злость, то ли почти восторг. Приподняла верхнюю губу. Ей шло: зубки мелкие, как у кошки, и такие же острые.

Цепляла. Меня понесло.

— Общество потребления, — продолжал я, как на камеру. — Цели такие ничтожные… Ради того, чтобы купить себе что-то, ходим строем, соглашаемся с начальством, соглашаемся с повесточкой, соглашаемся с любой фигнёй, лишь бы кинули лишнюю десятку на карту. Смысла нет. Вокруг — не люди, а пластиковые зомби.

Она слушала, и её губа подрагивала, как у маленькой собаки, которая хочет зарычать.

— Ничего ты не знаешь, — сказала она вдруг. И добавила: — Приходи завтра вечером, я тебе покажу… пластик.

И облизнула губы.

Ого, подумал я и пообещал прийти. Будто и она пообещала что-то.

И вот. Автобусное кольцо без автобусов, какая-то промзона, необычно тёплый осенний вечер — и закат разгорается, слишком красный, неприятно тревожный, исчерканный проводами, как штрихами чёрного маркера. Ветер до изумления тёплый и влажный, пахнет осенней гнилью. Пустынно, чертовски пустынно. Молчанье.

Нарушает тишину только гул линии электропередач. Зубы от него ломит.

И так жутко, так тоскливо, так тянет душу всё это вместе — этот душный ветер, этот красный закат, этот электрический гул — что, кажется, пошёл бы и…

И на этой мысли я осознал, что валить отсюда надо. Валить. Немедленно.

Но автобусное кольцо — вот оно, а ни единого автобуса нет. И машин не видно.

Я достал телефон, чтобы вызвать такси — и увидел, что «вне сети». Не только интернет, но и телефонный сигнал не ловится.

Вот тут-то страх и упал внутрь меня, как свинцовый шарик — тяжёлый, тошнотворный, с металлическим привкусом во рту. Нерациональный страх, непонятно перед чем. Захотелось бежать со всех ног — от промзоны, заката и электрических опор. Хоть куда-нибудь.

Я пошёл прочь, стараясь не переходить на бег: бежать тоже показалось страшно. Сердце колотилось в горле.

А вокруг был какой-то убогий район. Нежилой.

Я, быстро и всё ускоряя шаги, пошёл мимо пыльных гаражей, каких-то подсобных лачуг, складов с металлическими воротами, закрытыми на висячий замок, под гроздьями и гирляндами электрических проводов. Охапки проводов шли к металлическим мачтам с лесенками, а мачты заканчивались странными тёмными конструкциями, мигающими сверху красными электрическими глазками. От них провода, как скрученные металлические нервы, тянулись к самой большой штуковине, она маячила впереди и наверху, странно громоздкая для ажурной конструкции креплений. Здоровенный бетонный шар. У меня не хватало воображения понять, зачем он нужен.

Я обошёл какую-то постройку в жёлтой штукатурке, вроде слишком высокой трансформаторной будки, а сам всё смотрел на этот шар. Никогда раньше не видел таких.

И вдруг с шаром что-то произошло. Тонкая трещина, из которой пробивался красный свет, прошла по его боку — и начала расширяться. Это мне показалось очень неприятным, потому что я никак не мог понять, зачем, но так заворожило, что я остановился.

И смотрел.

Я смотрел, а трещина расходилась, за ней было красное, светящееся, пульсирующее тем живым светом, каким сквозят пальцы, когда смотришь сквозь них на солнце, будто закат светил прямо сквозь бетон — и вдруг я понял.

Надо мной открылся бетонный глаз.

Впрочем, собственно бетоном оказалось только веко. Тяжёлое веко. Оно медленно поднялось, а из-под него прямо на меня уставилось зрячее око, око с кроваво-красным райком, Багровое Око как есть, Большой Брат следил, у меня подкосились ноги, я смотрел в глаз размером с дачный домик, а глаз, не мигая, рассматривал меня.

Я очнулся, ощутив взмокшей спиной шероховатую штукатурку стены.

Глаз закрылся так же медленно, как и открывался. Кто бы он ни был, на меня он насмотрелся. Темнело.

Я осознал себя в самом центре бесконечной промзоны, в чудовищно странном месте, где нет жилых домов, где нет людей — а почему здесь нет людей, даже сторожей или каких-нибудь вахтёров? — откуда надо срочно выбираться.

Здесь нельзя находиться.

Но как выбраться, я не понимал.

Как же мне хотелось домой!

Я попытался вспомнить лицо девчонки, которая продинамила меня — но вспомнил только дикие глаза загнанной зверушки.

Заманила.

Зачем?!

Надо мной погасал закат. В наступающей темноте загорались огоньки. В промзоне медленно расцветали фонари: из живого розового бутона — в мертвенную ртутную каплю, лиловую с прозеленью. То там, то тут вспыхивали, мигали красные лампочки. Зарождались неоновые указатели, стрелки, перечёркнутые непонятные значки в красных кругах.

Но не горели окна. Да почти и не было окон.

Я шёл и думал, что всё это зажигает какая-то автоматика, фотоэлементы реагируют на окончание дня. Я пытался вообразить эти огромные безлюдные пространства — и у меня сбоило воображение.

Здесь никого не было.

Не было не только людей — никого живого вообще. Здесь не росли деревья, даже трава не пробивалась сквозь бетон. Я не видел неизбежных у заводских проходных бродячих собак. Весь этот мир состоял из кирпичей, бетона и металла, здесь были только провода и мёртвые электрические огни.

Мне ничего не угрожало. Было по-прежнему тепло — поздний вечер бабьего лета — даже слишком тепло для такого позднего часа, и по-прежнему очень тихо. Электричество еле слышно гудело, вспыхивало и погасало с почти неуловимым для уха фыркающим шелестом. Я шёл, отчаянно мечтая пересечь эту мёртвую зону как можно скорее — и никак не мог понять, почему на меня так давит эта тишина и пустота.

Опасны-то люди.

Чего бояться, если нет людей? Не привидений же…

Странно представить себе привидения в промзоне, даже если над ней горят красные глаза в бетонной оправе. В конце концов, это ведь только автоматы.

Но звук, который нарушил тишину, вызвал у меня приступ не просто радости — эйфории. Этот звук, шум медленно двигающегося по рельсам поезда, а потом гудок, означал железную дорогу, живое место в мёртвом безлюдье и тишине, транспорт, на котором можно уехать. Обещание и надежду.

Я побежал на звук.

Завернул за угол, проскочил мимо опущенного шлагбаума, мигающих жёлтых огней, обогнул забор — и остановился перед чем-то напоминающим сортировочную станцию. Тепловоз неторопливо тащил к ней товарный состав, светя холодными пустыми глазами фар. Он до муторности медленно поравнялся со мной — и мне померещилась освещённая насквозь ярким лучом фонаря кабина без машиниста, будто поезд шёл на автопилоте. Я остановился. Мимо меня, погромыхивая на стыках рельс, проплывали цистерны с непонятной маркировкой, потом — так же непонятно маркированные крытые контейнеры, потом платформы, на которых лежало что-то, покрытое брезентом — и не было им числа, они тянулись и тянулись, со стуком и электрическим стоном…

Я пошёл вдоль путей со странным чувством досады, будто тепловоз обманул меня. Вдалеке горел зелёный семафор. Над короткой плоской платформой светило целое созвездие ярких ламп — и я вдруг понял, что вижу не какую-то станционную надстройку, а неподвижную человеческую фигуру.

Она казалась чёрной и плоской в двойном электрическом луче: высокий мужчина в длинном плаще с капюшоном. Он стоял ко мне спиной, глядя на рельсы, уходящие в мутное электрическое марево.

Я обрадовался этому мужику, как родному.

— Эй! — заорал я изо всех сил и побежал к нему. — Эй, ты знаешь…

Он обернулся — и я осёкся.

Он смотрел на меня пустыми прорезями в пластмассовой маске лица. Из прорезей тёк электрический свет, неоново-жёлтый, и всё лицо, сделанное из матового полупрозрачного пластика, гладкое и стандартно правильное лицо манекена, слегка светилось, будто за ним горели две очень яркие неоновые лампочки.

Он не мог бы мне ответить при всём желании: его рот был только намечен ложбинкой в пластмассе. Не открывался.

Мой первый импульс был — бежать. Как от оборотня.

Второй: ну не может же быть…

Третий — я спросил:

— Можно, я тебя сниму?

Какой-то блогерский, журналистский инстинкт. Если на мужике была маска — это была идеальная, совершенная маска. Я смотрел на него — и мне казалось, что электрические лампочки светят у него изнутри головы.

Но быть-то так и впрямь не может!

А он кивнул. Как-то грустно, но я не понял, почему мне показалось, что грустно.

Я включил камеру и стал снимать пустую платформу, рельсы, гроздья проводов над ними, станционные постройки, медленно волокущийся локомотив — и электрического мужика как вывод из всего этого. Молча. Записывая только низкий стон удаляющегося поезда и перестук его колёс.

В объектив камеры это всё вдруг стало пронзительно тоскливо и странно красиво. И мой страх ушёл, совсем, я показался себе не блогером, а режиссёром, который собирается снимать артхаусный фильм на основе документальных кадров. Я уже жалел, что не снял красное око Большого Брата в промзоне: оно бы выглядело очень эффектно.

Зато электрического мужика я снял подробно. Капюшон плаща закрывал большую часть его головы, но я рассмотрел, что голова пластмассовая целиком, я даже заметил краешек условного, словно не до конца вылепленного уха. Мужик наблюдал за мной спокойно, но не равнодушно: почему-то он распространял вокруг тоску, очевидную, как электрический гул. Не понимаю, как ему удавалось мне её передать.

— Спасибо, друг, — сказал я, убирая камеру. — А ты не знаешь, как выйти в город?

Электрический кивнул и показал рукой. Я тут же пожалел, что убрал камеру, потому что его рука — это тоже был ещё тот кадр, это была пластмассовая рука манекена, с длинными красивыми пальцами, кусок неподвижного пластика. Я не понимал, может ли он что-то делать ею.

И надо ли ему что-то делать ею.

Мне снова стало не по себе, но я усилием воли включил в душе режим режиссёра.

— Спасибо, — сказал я снова и на прощанье пожал протянутую пластмассовую ладонь.

И, содрогнувшись, почувствовал его электрический пульс, еле заметную вибрацию под пластмассой. В этот момент я думал, что многого здесь не понимаю.

Да что там. Ничего. Ровно ничего.

Потом я пошёл с платформы в ту сторону, где мне показали выход в город. Там был типичный железнодорожный переезд, поднятый шлагбаум с мигающим красным огоньком наверху и будка путевого обходчика, где горело окошко. В окошке мелькнул силуэт, но я не рискнул рассматривать его.

Я перешёл пути и обогнул станционные постройки. Промзона кончилась. Мне даже показалось, что я в конце концов выбрался на обычную городскую улицу, но я ошибся. Город по эту сторону железной дороги выглядел ещё более странно.

Сумерки уже переходили в ночь, но везде горело электричество. Искусственный свет странным образом не смешивался с темнотой, оставляя глубокую тень в закоулках, нишах, подворотнях, дверных проёмах… Окна в домах не горели, зато ярко сияли какие-то павильончики, магазинишки… На большинстве из них не было вывесок, только мигали гирлянды мелких лампочек, лазеры что-то вырисовывали на потрескавшемся разбитом асфальте, кое-где свет мощных ламп бил в глаза. На некоторых всё же горели вывески — но надписи выглядели странно, как во сне, и я не мог их прочитать.

Поэтому снимал. Что мне оставалось!

Я снял кресло. Отличное кресло, одиноко стоявшее посреди улицы. Дальше, у открытого прилавка и над ним стояли зажжённые торшеры, висели светильники причудливых форм — это всё как будто продавалось, но я нигде не видел продавцов. За прилавком стоял только неподвижный манекен из тёмной пластмассы, совсем дешёвый и простой. Такие обычно используют рыночные торговцы — безликая болванка. Манекен был одет в платье из хрустящего серого материала, похожего на тонкий пластик, из какого делают мешки для цемента, песка и прочего, строительного. Рядом, с ржавой вешалки свисали куски этого же серого пластика, чёрного полиэтилена и фольги, их слегка шевелил ветер. И никто за этим не присматривал, только помигивали красные глазки — и я подумал о видеокамерах.

Несколько манекенов, таких же примитивных, обмотанных полотнищами полиэтилена, стояли прямо на мостовой. Я подошёл поближе, чтобы их снять. Мне показалось, что всё вместе до изумления красиво, как-то постмодерново, артхаусно, в общем — невероятно богемно. В этот момент я начал почти наслаждаться происходящим. Я думал: вот, я сейчас сделаю такой офигительный ролик, что порву в клочья все топы — надо будет только подумать, как его озвучить. А может, озвучивать и не надо, ведь из этой видюшки можно будет нарезать кадров для клипа? Тогда продам кому-нибудь из музыкантов. Они обожают такое многозначительное, ужасное и тревожное — и оторвут с руками.

Я увлёкся. И неожиданный шум вышиб меня из всех этих грёз, которые кончались чуть не престижными киношными премиями до Оскара вплоть. Звук был такой, будто по пустынной улице шли люди, много людей: шаги и невнятный шелест, которым слышатся далёкие разговоры.

Я обернулся.

По улице, не торопясь шли…

Я вскинул камеру. Снимал, снимал — и пытался уложить увиденное в голове.

Шли, я думаю, работяги. Они были одеты в брезентовые робы, некоторые — в оранжевые железнодорожные жилеты, обуты в тяжёлые ботинки из толстой резины и брезента. Многие носили брезентовые перчатки. Некоторые из них тащили чемоданчики, другие — ломы, лопаты — обычные инструменты. Я подумал: они идут работать на сортировочную станцию в ночную смену.

Только вот они были не люди.

Даже не манекены.