Читаем Планета терний онлайн бесплатно
С той стороны Великой Пустоши пришли наши предки, из-за края исполинской бездны, в которой холодеет свет и вымерзает жизнь. В провале времен бескрайних блуждали они, в металлической горе стремились сквозь Ничто, пока не увидели наш Мир – страну, пустынную от горизонта до горизонта. С неба спустились они, и плугами, что выше птичьего полета, вспороли жесткую почву, и посеяли в борозды семена деревьев; из мешков, что длиннее суточного пути верхом, вытряхнули они воздух; сквозь гигантское сито процедили море и испекли из мертвого песка живые машины…
В убежище было тепло и уютно. Женщины, сутулясь на грубо сработанных скамьях, прилежно латали изношенные камзолы, чинили кожаные доспехи, людские и конские, резали из дерева кухонную утварь. Дети играли под лавками или помогали матерям в работе. Лишь одна седовласая женщина сидела недвижно, прямая, как свеча, и смотрела перед собой в пустоту. Ее негромкий голос был едва слышен сквозь шум бури, а когда люди вдобавок начинали переговариваться друг с другом – становился и вовсе не разборчив; однако она не позволяла себе сбиться. Лохматый пес положил голову на колени старухи, она почесывала у него за ушами.
Снаружи завывала буря, швырялась обломками скал в створки люка, защищающего световую шахту, – но камни с бессильным грохотом отскакивали от тяжеловесного железа.
– Да, вот что рассказывали Пращуры. Я знаю, вы не верите мне.
Но это – правда. Своими ушами слышала я эти истории из их собственных уст, еще молоденькой девчонкой, и косы мои, нынче седые, тогда были каштановыми, пышными – зато ум мой был переполнен всяческим вздором. Руки мои еще помнят, как в те давно прошедшие годы прикасались к изделиям Пращуров, словно не диковинным сокровищем были те чудо-приборы, а привычной игрушкой. И помню я, старая теперь, престарая, помню день, когда на наш мир обрушилось черное горе…
Воздух тогда еще на вкус горчил, и мы все жили в светлых, крепких домах с гладкими стенами, которые отлили Пращуры. И ветровой генератор – вы его уже не видели, разве только помните заржавленные стальные балки – в ту пору жужжал как пчелка. И наши ночи освещал настоящий электрический свет, а не дымные лучины да мерцающие свечи. И тогда мужчины и женщины работали вместе: что на полях, что по дому. И – хотите верьте, хотите нет – по очереди присматривали за детьми. А героев в ту пору не было, как и нужды в них.
Не назову, правда, нашу тогдашнюю жизнь легкой. Каждый день по какому-нибудь полю или лугу протягивался новый след дракона.
А впрочем… Пусть урожай был никудышный, пусть стада вновь и вновь разбегались в паническом страхе, пусть буря выламывала строевые леса и рушила теплицы, пусть иссякал колодец – зато мы не кричали в ужасе: «Дракон! Дракон!» Страх не витал над нами. Во всяком случае, тот страх, который знаком нам теперь: подобный туче из тяжкого песка, погребающей под собой все живое. И все-таки уже был предначертан закат, уже истекало время Пращуров – родителей и дедов старших из нас. Один за другим уходили они в свои цитадели, в пирамиды из небьющегося стекла. И там смыкали вежды, чтобы навсегда погрузиться… как это они говорили… погрузиться в грезы. Свои знания они уносили с собой, а когда сгинуло знание – умерли и машины.
У меня был друг, Герент по имени, – потом его сочли трусом и в знак этого заставили носить женскую одежду, – так вот, при Пращурах он ходил в школу и выучился на механика. Только он один и пытался следить за ветровым электрогенератором, поддерживать в рабочем состоянии. А еще беспокоило его, что подходят к концу запчасти на складах и пустеют канистры с горючим. Однако не о том хочу я рассказать, а о роковых часах, решивших нашу погибель.
День тогда был солнечный и теплый, с гор тянуло свежестью, высоко в небе кружили ласточки… Разве что земля порой вздрагивала и сотрясалась так, что звенела посуда на полках. Однако мы к этаким встряскам уже привыкли. Последний толчок был посильнее, но и он лишь всполошил скот на лугах, да еще куры, кормившиеся в палисадниках, перестали разгребать мусор, сбились в плотные скопища и попрятали головы под крылья, будто завидев скользнувшую по земле тень ястреба.
Около полудня от дома к дому вдруг пролетела страшная весть: «Ламот погиб!» Я, бросив все, поспешила к сельской площади.
Четверо наших – двое мужчин и две женщины – несли Ламота по пыльной улице, держа его за руки и за ноги. По их окаменевшим лицам я как-то сразу поняла: это не просто смерть, нас постигло чудовищное несчастье. Любопытные дети протиснулись было вперед, но те, кто нес Ламота, сурово отстранили их. А потом уложили тело на скамью.
Я тогда была совсем девчонкой, неуемной и дерзкой, не хуже парней носилась по всей округе и редко упускала случай ввязаться в какое-нибудь лихое приключение. Но на этот раз меня вдруг охватила какая-то непривычная робость. Старейшины поселка столпились вокруг мертвеца, а я все не решалась подойти к ним вплотную.
А потом со стороны скотьего выгона примчался Зейт. Да, тот самый Зейт – герой Пустошей, кумир всех нынешних мальчишек. Зейт, чье имя первым вырезано на Скрижали Почести. Конечно, теперь для мужчины право быть вписанным в Скрижаль есть нечто куда большее, чем цена его собственной жизни. Но Скрижаль Почести еще не существовала тогда, и Зейта знали, по правде-то говоря, как самого обычного парня, пастуха и объездчика. А Ламот – это его брат.
В нос мне шибанул запах конского пота. На мне тогда был свитер затейливой вязки, и Зейт прошел совсем рядом, вплотную, так что пряжка его рукава запуталась в моих кружевах, надорвала их и оторвалась сама, а он этого даже не заметил. Молча уставился на покойника и долго, очень долго не сводил с него глаз.
– Лазер… Кто-то сжег его лазеромУ меня кровь застыла в жилах. Лазер – так называлось оружие для охоты и обороны. Применяли его нечасто, и только против хищных птиц или одичавших зверей; один хранился у Герента, причем тот всегда следил, чтобы лазер был под замком.
Наконец я отважилась пробиться вперед. И увидела: волосы Ламота спеклись в черную массу, кожа на лбу отслоилась от костей и повисла бурыми лохмотьями, щеки полопались, а глаза сварились вкрутую – прямо в глазницах, словно яичный желток. Тошнотворно смердела разъеденная плоть. Даже плащ Ламота был покрыт какими-то пятнами – мерзкими, склизкими, каждое размером с ладонь.
Для меня это оказалось слишком, да и вам, нынешним, такого зрелища не вынести. К горлу подступил горячий комок, и я, зажав рот ладонью, устремилась прочь.
А когда, все еще сдерживая тошноту, снова пробилась вперед – Зейт и Герент уже орали друг на друга. В таком исступлении были они, что даже не обращали внимания: Ламот, страшный, мертвый, лежит прямо между ними, а они бранятся над его телом.
Герент утверждал: это химический ожог, а не след лазера. Он знает точно, он учился у Пращуров. А Зейт кричал, что Герент все выдумывает, что эти хитрости, которым его учило «старичье», лишь отговорки и что именно он, Герент, виновен в смерти Ламота.
Видно было: еще несколько секунд – и они сцепятся в драке. Однако вдруг паренек, который нашел мертвого Ламота, предложил отвести нас всех к тому самому месту: дорога, мол, не дальняя. И мы пошли. Я еще издали поняла, где именно погиб Ламот: там был участок иссохшей травы, потемневшей, обуглившейся. Сперва казалось даже, что в этой точке посреди степи отбушевал пожар. Герент еще на бегу предупредил меня, чтобы я, во имя Неба, не вздумала тут ничего трогать. Сам же склонился к траве, вытащил отвертку – он всегда носил в нагрудном кармане какие-нибудь инструменты – и осторожно провел ею по ссохшимся стеблям. Они мгновенно рассыпались в прах.
Было видно: откуда-то из курящейся дали через степь тянется желтоватая, прямая, как стрела, полоска увядшей травы, заканчиваясь прямо под нашими ногами нешироким кругом. Здесь, в этом круге, трава была уже не просто желтая и увядшая, а чернющая, растрепанная, словно нечесаные волосы. И земля тут тоже черная, с отливом в синеву. Герент осторожно разгреб верхний слой почвы. Чернота уходила в глубину по меньшей мере на палец. А почти точно в центре круга лежал нож Ламота.
И, скажу вам, вид этого ножа потряс меня едва ли не больше, чем вид самого мертвеца. Благородная сталь клинка вспузырилась раковинами, ближе к рукояти лезвие подернулось радужным налетом, а сама пластиковая рукоять оплыла, превратившись в бесформенный, уродливый нарост.
Будто из дальней дали услышала я голос Зейта:
– …Никаких сомнений… МедузаМедузы… Так Пращуры называли этих слизистых тварей в давние годы, да и мы их так называли, вплоть до дней моей молодости. Теперь же мы зовем их драконами.
Воздух в убежище стал жарким и душным. Тяжело пахло землей и свечным воском. На исцарапанной столешнице, на одежде, на руках и в волосах – повсюду оседала тонкая пыль. Хрустела на зубах.
Не было от нее спасу: пыль проникала через световую шахту. А снаружи все так же ревела буря.
– «Медуза» – это, думается мне, слишком благозвучно для черного имени, имени, накликавшего катастрофу. Трудно стало нам звать этих тварей столь незлобиво, когда мы, голодные, валялись на полу земляных убежищ, спасаясь от ядовитых, удушающих, выжигающих все вокруг испарений, насылаемых на нас этими склизкими тварями.
А они ведь, существа эти, еще и умеют убивать издали, разить внезапно, будто налетевший из вышины небесный хищник. Способны они молниеносно поглотить свою жертву, обволочь ее черной студенистой массой. Могут напасть на кого угодно, на все живое по своему выбору.
Так-то вот! Вы, нынешние, разве поймете, что нам довелось вынести?
…Вечером мы собрались в общинном доме. Свет горел ярко, однако тяжесть лежала у нас на душе, и не шло в горло ни ягодное вино, ни сидр, а пили мы только несладкий чай. Потом встал Зейт на лавку и, словно бы обращаясь к своему мертвому брату, принялся выкрикивать или, переходя на полушепот, выцеживать сквозь зубы такие слова, которых мы от него, простого пастуха и объездчика коней, никак не ждали.
Десятилетиями медузы сторонились людей, таясь и скрываясь, прячась и рассеиваясь. Можно было, правда, столкнуться с медузой во время природного бедствия, когда буря валила плодовые деревья, когда солнце сжигало поля, когда питомники превращались в пустыню. Мерзкие они твари, медузы. Однако теперь, без никаких бедствий, посреди ясного дня, медуза напала на человека! Убила! Грань перейдена, чаша терпения переполнена, никогда мы не будем жить в безопасности, если не уничтожим этих гадов, не выжжем их гнезда в дальних горах- Завтра в рассветные сумерки, подвесив к луке седла лазер, поскачу я туда. Кто из вас последует со мной? Кто поможет мне защитить наши жизни и наше достояние, показать медузам, кто хозяин Планеты?
Так сказал Зейт. И поднялись десятки рук, и Зейт считал, и радость заплясала в его глазах, когда он закончил подсчет. Не только мужчины вызвались ему на подмогу, но и кое-кто из женщин, однако он умышленно не заметил их. В том числе и меня.
А из мужчин руку не поднял один лишь Герент. Выждал, пока наступит тишина, потом заговорил по-своему, тихо, раздумчиво и даже почти робко. Он разделяет печаль Зейта, разделяет и его гнев – но не его необдуманную жажду мести! Неужто позабыл Зейт, что за горами громоздятся вечные льды материковых глетчеров? Что по долинам спускается пронизывающий морозный воздух, способный выжечь легкие и коню, и всаднику? Что ни конь, ни всадник не защищены от ядовитых испарений, которые исторгает даже сраженная медуза? Что лазер при седле все-таки не делает человека неуязвимым и непобедимым?
Передо мной стоял стакан чаю, и пока Герент, навеки позоря себя, произносил все это, я сидела, уставившись в темную жидкость, и только вздрагивала порой. Трус! Трус! Вслух этого никто не произнес, но в воздухе, казалось, повисло всеобщее презрение.
– Есть лишь один перспективный путь, – продолжал Герент, -
такой, что пригодится не только сейчас, но и на будущее. Вы все знаете, о чем я говорю, даже если не хотите признаться. А нужно нам призвать на помощь Пращуров. Их энергетических мощностей хватит, чтобы прямо из космоса выжечь разом всех медуз – даже в самом дальнем из их логовищСекунду-другую стояла тишина, потом началась полная неразбериха: одобрительные выкрики, возмущение, упреки, поддержка…
Зейт снова взобрался на скамью и попытался привлечь к себе общее внимание. Герент похлопал меня по руке, успокаивая. Когда шум немного стих и Зейт был готов заговорить, Герент, опережая его, сказал:
– Ладно, не надрывайся. Мне уже все ясно…
И мы с ним вышли за дверь, и ночная прохлада нежно огладила мой разгоряченный лоб, но лишь на улице Герент дал волю своему презрению:
– Этот дурень готов лезть с кулаками на законы природыО том, что и я, вслед за Зейтом, была на это готова, он предпочел не упомянуть.
– Рази дракона! – кричали мальчишки, игравшие внутри убежища. А девочки вздрагивали при каждом шорохе и теснее жались к матерям, но те успокаивали трусих, напоминая об отважных отцах, стерегущих их покой.
Двое особенно расхрабрившихся карапузов дразнили собаку. Она вызова не принимала, однако все же иной раз порыкивала на них. Гдето в уголке тихо переговаривались женщины.
Теперь в убежище стало уже совсем душно. А снаружи завывала нескончаемая буря.
– Ночь была на исходе, странная ночь, когда земля вздрагивала, когда кони беспокойно били копытами и низкие тучи медленно надвигались с гор.
А затем послышался приближающийся шум мотора, и луч фары вырезал из тьмы заборы и палисадники, домики и деревья. Экипаж Пращуров. Никогда прежде не навещали они нас ночью. Да и средь бела дня их машина появлялась на деревенской площади нечасто: я могла бы счесть эти случаи по пальцам.
Шумная повозка остановилась перед нашим общинным домом. Я очень удивилась. В ней сидела женщина: дряхлая, тощая старуха с длинной гривой истончившихся волос, белых как снег… Она помедлила, а затем все же сдвинула с лица дыхательную маску. Я увидела острые черты ее лица, безгубый рот.
Пращурам, изволите ли знать, не нравился наш воздух, очень уж был он для них груб и несвеж. Они так заботились о своем здоровьеОни подключались к аппаратам, фильтрующим их кровь, а свою пресную пищу вкушали лишь в точно отмеренных дозах. Они боялись споткнуться и переутомиться, а вместо этого занимались всякой хитроумной гимнастикой – не то что я, ленивая, толстая. Неудивительно, что они дотягивали до настоящей, глубокой старости, что они переживали своих детей, а то и внуков, и верили – вместе с ними умрет весь мир.
– Какая честь, какая высокая гостья! – не без насмешки приветствовал старуху Зейт, ибо ее и ей подобных следовало, по нашим понятиям, с радостью скорее провожать, чем встречать. Уж очень донимали нас Пращуры своей мелочной опекой, требовали и то, и это, а потом еще упрекали, что никто не посылает больше детей в их, пращуровские, школы, где обучают всякой бессмыслице. И тогда вырастут детки шибко умными, а чтоб родителям помочь – так их нет.
