Читаем План Диссертанта онлайн бесплатно

Потребовалось всего несколько дней, чтобы получить разрешение на пребывание в Финляндии столь долго, сколько гражданин Канады мог себе позволить. Джон Хоуп этим не ограничился — стоило уезжать из Северной Америки, чтобы осесть в Хельсинки! Он приобрел дом между Савонлинной и Йоэнсуу, где был лес, было озеро и не было соседей. Это тоже не заняло много времени. Банковский счет, все еще солидный, позволял решать вопросы оперативно и всегда удовлетворительно.

Больше времени отняла нерешительность перед дверями телеграфа, где, как это было раньше, располагались телефонные аппараты, связанные с телефонистками. Мужчин-телефонистов в природе не существовало. Разве что в правительственной или военной связи. Но ими можно было пренебречь.

Потребовалась вся решительность, чтобы продиктовать безразличной дамочке за круглым стеклянным окошком номер телефона и потом ждать, присев на жесткое кресло в зале, полного случайными людьми. Случайные люди ходили туда-сюда и, в основном, глазели друг на друга. Временами кто-то исчезал за тяжелой дверью переговорной кабинки на несколько минут, и потом уже, радостный, или озабоченный, уходил прочь, не оглядываясь.

— Мистер Хоуп, Канада на связи, тринадцатая кабинка, — бесстрастный голос по громкой связи успел повторить объявление второй раз, прежде, чем он отреагировал.

Никто на него внимания не обратил, разве что походя: подумаешь — Канада, вот если бы с Советским Союзом — это было бы событие.

— Але, — сказал Джон Хоуп в трубку. — Здравствуй.

— Здравствуй, — ответила ему трубка женским голосом, в который потрескиванием и легким фоном встряли тысячи километров телефонных проводов.

— Кое-что изменилось, — сказал он. — Хочу, чтобы ты приехала.

— Надолго?

— Мы это решим.

На несколько долгих секунд последовало молчание, только посторонние шумы пытались что-то донести до человеческого уха — что-то неразборчивое и невнятное, с чем, пожалуй, и сам Никола Тесла не разобрался бы.

— Я приеду, — наконец, сказал женский голос. — И больше никуда не уеду. Ты меня понял, Тойво Антикайнен?

— Я тебя понял, Лииса, — ответил Тойво. — Больше не надо никуда уезжать.

Он вышел из переговорной кабинки, убедившись, что никому нет никакого дела до какого-то пожилого человека из Канады, и вышел на не совсем оживленную улицу.

Больше не надо никуда уезжать.

Однажды один мудрец сказал что-то очень мудрое: «Если человек восстает против мира — ставьте на мир». Лицо бы этому мудрецу набить. Вряд ли под словом «мир» он понимал природу-матушку, либо космос, либо все созданное Господом мироздание. Скорее всего — самое подлое устроение человеческое, то есть, государство. Государство всегда рухнет, потому что упирается в одного отдельно взятого человека. Зато тут же на его месте появляется другое. И человек другой.

Едва только со всех дверей загрохотали подбитые коваными гвоздями сапоги, а возле каждого окна выросло по мундиру с револьвером наизготовку, Тойво поднял руки вверх. Вот такое, значит, празднование Великой Октябрьской Социалистической революции. Сопротивление бессмысленно.

Хотелось надеяться, что бить будут не очень долго. И лучше бы как-то не по голове и иным жизненно важным органам. Но тут уж, как повезет.

Антикайнен не впал в панику, им не одолела ярость или иное проявление отчаянья — он замер. Все, что дальше происходило вокруг, вроде бы творилось и не с ним вовсе.

Люди в мундирах мельтешили, задавали какие-то вопросы, кричали какие-то угрозы, били его кулаками по животу и по лицу — но не так, чтобы очень профессионально. Больно, конечно, но терпимо.

Тойво понимал одно: это арест.

И из этого следовало, что он теперь один против этого мира. Но один — это не значит: сломлен, раздавлен и низложен до уровня пресмыкающегося. Важно не повестись на провокацию, важно все осознавать. А для этого требуется время. Поэтому лучший вариант в нынешнем положении — молчание. Не реагировать на внешние раздражители, а внутренние заставить замереть.

Он не помнил, как его вывезли из дома Лейно, не помнил дорогу в крепость, не помнил своего обыска. Разум включился всего на несколько мгновений, когда Тойво зафиксировал количество ступенек и поворотов до своей одиночной камеры. И сразу же отключился обратно, потому что какие-то люди лезли с расспросами, какие-то щелкали вспышками на фотоаппаратах-лейках и прочее-прочее.

Тойво не испытывал по поводу своего ареста никаких иллюзий. Уж если о задержании Адольфа Тайми газеты раструбили, как об одной из самых успешных операций государства в защите себя, любимого, то в отношении его будет применен другой термин: «самая успешная из всех успешных операций». Следовательно, в ближайшее время он будет средоточием всего зла, что может быть в независимой Финляндии.

Его будут искренне ненавидеть все обыватели, его будут уничтожать, морально и физически, все вертухаи, все прокуроры, все полицаи и все прочие, так называемые, «силовики».

Ну, а раз такое положение изменить нельзя никоим образом, то на нем не стоит зацикливаться. Пусть все проходит мимо.

Они могут лишить его жизни, раз уже лишили свободы, но и только. Поэтому очень важно оставаться верным себе и продолжать верить в себя: ничто из его поступков не достойно быть вне морали. Ну, а то, как они преподносят это общественности — как раз и есть аморально, потому что замешано на лжи.

Тойво оставался спокоен и глух к любым угрозам, уговорам и обещаниям.

К нему уже через неделю после заточения были применены методы физического воздействия. Как говорили, в виде исключения. Конечно, никто за пределами тюрьмы об этом догадаться не должен, потому что в цивилизованном мире так не поступают.

Этим решением официальные власти не только связали себе руки, но и развязали руки самому Антикайнену. Фигурально, конечно.

Когда Тойво били, он не кричал.

На самом деле все было не в его стойкости, как борца, а всего лишь в рациональности. Этому он научился, будучи вовлеченным в войну совсем другого мира.

Крик, как таковой, не способствует смягчению или какому-то уменьшению боли. Напротив, происходит напряжение мышц, усиление кровотока — и в итоге все тело делается сплошной болевой точкой. В то же самое время расслабленность помогает пытку как-то пережить.

Однако попробуй расслабиться, когда к телу подключен один электрод, а второй вот-вот примкнут к тщательно смоченному водой месту.

В роли палачей выступали все те же тюремщики, так как штатную единицу, ответственную именно за столь деликатное обращение с заключенными, давно вывели за штат и она, эта штатная единица, вымерла с голода.

В принципе, дело-то нехитрое: в любой тюрьме среди сотрудников очень много патологически склонных к садизму, если не все. Вот и в случае с Антикайненом за дело взялись два молодых следователя и один немолодой надсмотрщик.

— Ты у меня заговоришь, — недобро сощурился Туомас, следователь.

— Запоешь, сука, — добавил Маркку, другой следователь.

— Нет у тебя другого выхода, — закивал головой Василий, надсмотрщик.

Тойво, хотя эти слова пролетели мимо его ушей, вздохнул. Он слыхал, что пытка электричеством — очень болезненна и тяжела для всего организма. Может не выдержать сердце, а если и выдержит, то в теле есть другие органы, для которых прохождение тока крайне чревато.

Поэтому он без лишнего смущения открыл у себя шлюз, посредством которого слил из своего тела всю ненужную жидкость. Понятное дело, штаны для этого снимать было вовсе необязательно. Лужа получилась знатная!

— Ах, ты гаденыш! — возмутился Маркку. — Сейчас я тебя пощекочу!

Он схватил Антикайнена за мокрые волосы, наступив при этом в лужу, и перехватил электрод поудобнее. Второй уже был подсоединен к груди Тойво.

Послышался треск и немедленно запахло жженным волосом. Маркку завопил, как резаный, и стремительно описался, подскакивая попеременно с ноги на ногу. Вероятно, что-то не то у него было с обувкой — она хорошо проводила электрический ток. Техника безопасности в таких пытках — превыше всего. Резиновые калоши, резиновые перчатки и специальный приборчик, а не использование провода и электрической розетки. Эх, дилетанты!

Тойво тоже было больно, но вместе с тем сделалось смешно. Впрочем, делу это помочь не могло. Разве что слегка унизил мерзкого молодого следователя.

Василий, как человек с опытом, не принялся оттаскивать коллегу по заплечному ремеслу, а выдернул вилку из сети.

— Ну, как? — участливо спросил он.

— Боже мой, — с трудом ответил Маркку. — Какой позор!

По лицу было видно, что он готов расплакаться, но следователь все-таки овладел собой и отошел к стене, дрожа и судорожно всхлипывая.

Туомас, по сухому месту обойдя разлитую мочу, ударил Тойво кулаком в лицо.

— Ну и как теперь предлагаешь работать в этом гадюшнике? — очень сердито сказал он. — Кто уберет все это непотребство?

— А он сам пусть и убирает! — предложил Василий. — Не вызывать же сюда уборщиков!

— Вот-вот, — обрадовался Маркку. — Принесем ему инвентарь, чтобы отмыл все его художества! Коммунистическая собака!

Надзиратель, отворив тяжелую дверь, споро сбегал за ведром воды и шваброй. Время у них пока еще было, так что подставлять следователя под насмешки коллег он не собирался. На сегодняшний день. Ну, а дальше — видно будет. Свой человек в начальстве никогда не помешает.

— Ну, и как ему убираться в кандалах? — сокрушенно вздохнул Туомас.

— Да, хоть как! — сердито возразил Маркку. — Отстегнуть его от стула, а дальше пусть расстарается. Сцыкло!

Его товарищи непроизвольно уставились на большое пятно, проступавшее через китель и форменные брюки следователя. От этих взглядов он налился пунцовым цветом, резко сдернул с себя замаранный пиджак и бросил его на стол, оставшись в хлопчатобумажной нательной рубахе. Штаны снимать отчего-то он не решился. Боязнь полностью пасть в глазах коллег не позволила ему уйти. Дело превыше всего, себя в порядок можно привести несколько позднее.

Василий отцепил Тойво от прикрученного к полу стула и ногой подтолкнул к нему инвентарь.

— Ну! — сказал он.

Антикайнен, позвякивая своими кандалами, взялся за швабру, на секунду замер с нею в руках, словно бы примериваясь, а потом резко переломил о колено. На этот сухой звук, словно бы щелчок кнута или выстрел стартового пистолета, все в комнате допросов обернулись.

Тойво в это же самое время бросился вперед, почти прыгнув, со всей силой ударяя заостренным куском обломка швабры, как копьем, в Маркку. Конечно, деревом пробить плотный материал форменного кителя получилось бы вряд ли. Но с рубашкой древко справилось отлично, глубоко воткнувшись в тело следователя как раз в районе печени.

Никто из следователей в это поверить не мог — по легенде они были абсолютно неприкасаемые, на что свято уповали. Они замерли — и ранее описавшийся умирающий Маркку, и пока еще живой Туомас.

Но не растерялся надзиратель — опыт его сказался. Он выхватил свой револьвер и без раздумий выстрелил в заключенного. Звук был поистине оглушительный. Не оставалось никаких сомнений в том, что через несколько минут сюда сбежится половина тюрьмы.

Однако в Тойво Василий не попал. Зато попал в дверь, от которой пуля охотно срикошетила обратно и клюнула Туомаса в незащищенный висок, пробив дыру и утихнув где-то в мозгу.

— Головоломка какая-то! — почему-то сказал надзиратель.

— Ой, — прошептал следователь и упал на мокрый от мочи пол.

Следом шумно обвалился второй следователь.

Антикайнен, понимая всю тщетность попытки пробиваться на свободу с боем, неуклюже шагая, вернулся к стулу и вновь сел на него.

— Я убью всякого, кто ко мне прикоснется, — сказал он таким тоном, что Василий с пистолетом в руке согласно кивнул.

Потом набежали охранники, крича от страха положенные в таких случаях слова про «руки вверх». Никто, конечно, их распоряжение не выполнил. Мертвым любые приказы по барабану, надзиратель посчитал, что к нему это не относится, ну, а Тойво проигнорировал просто так.

Он раньше только предполагал, что его заключили в крепость в городе Турку, но когда увидел Олави Хонка, печально знаменитого помощника прокурора этого города, утвердился в своих предположениях. Олави бегал по камере и кричал пуще всех, умудрившись поскользнуться и упасть в лужу никем не убранной мочи.

Хонка в свое время после ареста Тайми всерьез собирались пристрелить, причем такое решение было принято как фашистами, так и коммунистами. Фотографии его костистого лица не сходили со страниц газет. Он, подлец, был больше политиком, нежели юристом. Ну, да что говорить — честных прокуроров или судей в природе не бывает. Как и политиков.

Вероятно именно из-за своей продажности ему удалось как-то разобраться и с теми, и с другими. Хотя, вполне возможно, что с ним просто никто не захотел связываться и марать руки.

Хонка задействовал все свои связи, чтобы именно его назначили государственным обвинителем Антикайнена. Он чувствовал поживу, он предвкушал свой триумф. Ну, а началом этому послужило купание в луже чужой мочи — именно в этот день он получил одобрение своего назначения и, стремглав, помчался знакомиться с «красным людоедом». Повезло.

Тойво, конечно, побили. Но от того, что в этом участвовало слишком много желающих, сколь ощутимого ущерба он не получил. Возмущенная тюремная общественность мешала друг другу, а сам заключенный умело укрывался за стулом. Василий тоже пытался пару раз робко ужалить Антикайнена мыском своего ботинка, да, поймав на себе его укоризненный взгляд, стушевался и отошел в сторонку.

В общем, пытки электрическим током на сегодня удалось избежать.

Тойво за руки выволокли в коридор и протащили до одиночной камеры, где и бросили на пол.

Теперь можно было подумать, попытаться проанализировать свое положение. Не меняя позы — все-таки бока ему намяли изрядно — он начал думать. Сколько времени прошло в таком раздумье — неизвестно. Антикайнен то ли заснул, то ли впал а забытье, из которого его вывело ощущение того, что рядом присутствует другой человек. И даже не одного, а несколько.

Сморщив нос, брезгливо дотрагиваясь рукой в резиновой перчатке до его шеи, над ним склонился тюремный врач.