Читаем Пламя Азарота (СИ) онлайн бесплатно
========== Пролог ==========
В неподвижном воздухе клубилась красная пыль. Последний отголосок бушевавшей над барханами песчаной бури, обращавший всё, чего касался человеческий взгляд, вязким кровавым маревом, обманывавшим и зрение, и слух. Силуэты людей и коней сливались воедино, принимая обличие жутких демонов-полузверей, звуки разносились дальше — или же это вновь подводили неопытные глаза, и идущие в пыли тени были гораздо ближе, чем казались, — и лишь запах оставался неизменным. Сладковатый душок мертвой плоти, гниющей под непрерывно палящим — от рассвета до заката, без единого облака на ярко-голубом небе — солнцем.
Для Рушдана это был первый военный поход — первый в его жизни шанс проявить себя за стенами великого города Джаухар-Ахсана, именуемого Сердцем Пустыни и Южной Твердыней Азарота. И в первое же мгновение, когда воины почувствовали запах гниения, его, никчемного сына копейщика, недостойного целовать землю, по которой ступают благородные, стошнило прямо под ноги любимому коню тархана.
— Господин, — пролепетал тогда отец, падая на колени и заламывая смуглые до черноты руки. — Умоляю, пощадите, господин. Он лишь ребенок, он и помыслить не смел о том, чтобы оскорбить вас подобным образом.
Рушдан и сам повалился на красный песок, испачкав застиранные шальвары и молясь всем троим богам разом. Окажись господин в дурном расположении духа — а в каком еще настроении он мог быть, видя, чувствуя на коже и даже вдыхая всюду забивавшийся песок? — и незадачливому слуге сдерут плетьми всю кожу со спины.
Тархан Ильгамут потянул на себя зажатые мизинцем и указательным пальцем поводья. Запыленный жеребец по кличке Соль — названный так за белоснежную шкуру без единого темного пятнышка — недовольно фыркнул, но остановился перед распластавшимися на песке людьми, поставив подкованное копыто в каком-то дюйме от головы Рушдана. Карие, тонко подведенные темной синевой глаза тархана под угольно-черными бровями — единственное, что было видно на закрытом платком лице — недовольно сощурились.
— Помнится мне, — глухо сказал господин, — ты уверял, что мальчишка готов к любым лишениям. Если подобное повторится, я отправлю его назад. В одиночку.
Рушдан не сумел сдержать дрожи — лучше быстрая смерть от руки одного из воинов, чем путь длиной в шесть дней, который он еще смог бы пройти по лесам и степям, но никогда — по пустыне, — а тархан уже тронул шпорами побуревшие от пыли лошадиные бока и крикнул кому-то из ехавших во главе отряда воинов:
— Деревню уже видно?!
— Нет, господин! Но ветер с юга!
Тархан выругался так, что у Рушдана, не будь он столь напуган своей дерзостью, заалели бы уши, и дал коню шенкеля. Жеребец сорвался с места, поднимая в воздух новые клубы красного песка — мальчишка в кожаном поддоспешнике едва успел отскочить в сторону, — и вокруг тархана мгновенно собралась конная охрана в одинаковых коротких кольчугах и желтых плащах с ромбовидными черными узорами. По песку глухо застучали дюжины подкованных копыт.
Последний форпост вблизи южных границ империи. Даже не крепость, поселение в оазисе, окруженное насыпными валами. Лишь полудюжина семей, живущих по заветам предков-отшельников и едва ли способных причинить кому-то вред. Полудюжина почти беззащитных семей.
Первый из поселенцев выплыл из клубов песка и пыли еще в сотне ярдов от самой деревни: брошенный на земле мертвец с вырванными глазами и языком. Мухи роились над ним целыми полчищами, ни на мгновение не переставая зудеть, и в рваных гниющих ранах копошились белые черви.
— Варвары, — сплюнул один из воинов на песок, спрыгнув с седла, и ткнул пальцем в вырезанные на щеках у мертвеца волнистые линии. — Даже не скрывают, что это их рук дело, господин.
— Вижу, — коротко ответил Ильгамут, прижимая к носу край закрывавшего лицо платка. Запах стоял такой, что даже у самого бывалого воина вышибло бы слезу от этой вони. И один-единственный мертвец, пусть и пролежавший на солнце несколько дней, так смердеть не мог.
Зато могла — и не только смердела, но и кишела сотнями червей, мух и иных мелких пожирателей падали — сложенная посреди оазиса куча изуродованных, полузасыпанных красным песком тел. Мужчины, женщины, дети, сваленные без разбору — со вспоротыми животами, вырванными глазами и языками, — одинаково распахнувшие окровавленные рты в безмолвном крике. И брошенный сверху — вымазанный засохшей до черноты кровью — столп богов с тремя изрубленными до неузнаваемости ликами.
— Нечестивцы! — выкрикнул кто-то из воинов, и голос у него сорвался от боли и злости одновременно.
— Обыщите поселение, — велел Ильгамут, спешиваясь, и шагнул к изувеченным мертвецам. — Быть может, кому-то удалось спрятаться.
Бессмысленный приказ, потому как каждый из его воинов понимал, что прятаться здесь было негде. Ворвавшиеся в деревню головорезы перевернули бы каждый камень, чтобы добраться до еще нетронутой ножами плоти, а если бы кто-то и выжил, то бежал бы прочь от этой горы мертвецов еще в первую ночь после резни.
Тархан остановился в паре ярдов от тел и стянул с головы, комкая в пальцах запыленную ткань, спасавший от песка длинный платок. На светлых от краски вихрастых волосах мгновенно осели сотни мелких кровавых песчинок.
— Я клянусь не знать покоя, покуда каждый, кто посмел поднять против вас клинок, не окончит свою жизнь в мучениях и позоре.
Фраза была не более, чем данью традиции — Калормен жестоко мстит всякому, кто разоряет его земли, но лишь божественное провидение позволило бы им отыскать всех убийц этих несчастных, — и кто-то из стражи за спиной не удержался от горького смешка, понимая всю тщетность этого обещания. Людям из восточных сатрапий, чьим соседом было бескрайнее море, и северных, стерегущих рубежи с мирным Арченландом, стоило опасаться разве что собственных тарханов, в очередной раз требующих непомерный налог и посылающих личную армию на усмирение бунтующих крестьян. Но воины Юга и Запада привыкли быть щитом, а не бичом, а потому каждая рана, нанесенная рыбаку или пахарю, ощущалась ими, как своя. И теперь каждый из них кипел праведным гневом при виде мух, червей и мертвой раздувшейся плоти.
— Как смеют они осквернять наши земли?!
— Отравлять нашу воду?!
— Порочить наших женщин?!
Граница здесь более чем условна, думал Ильгамут, не позволяя ни единому мускулу на лице дрогнуть в гримасе отвращения, когда ноздрей вновь касался запах гниения. Пустыня принадлежит всем и никому разом. Но тем, кто таится в самом сердце кровавых песков, мало этой бесплодной почвы с редкими оазисами. Они жаждут большего. Но они ждали — с трепетом и ужасом, — что новый тисрок загонит их разрозненные племена еще дальше в безжизненные пески. Тисрок, обреченный провести всю свою жизнь, не отдаляясь от Ташбаана больше, чем на десять жалких миль.
Они узнали. Или узнают в скором времени. Всему Калормену давно известно о проклятии, хочет Рабадаш того или нет. А значит, рано или поздно об этом проведают и пустынники. И разрозненные племена объединятся в единую армию выжигающих всё на своем пути завоевателей.
— Ришда! — отрывисто приказал Ильгамут, отворачиваясь от изуродованных тел. — Возьми двоих человек и возвращайся в Джаухар! Нужно послать гонцов к Анрадину, Алимашу и в Ташбаан! Это вторжение!
========== Глава первая ==========
Облицованный лазурно-синим камнем потолок Храма был таким ярким и незамутненным — отполированным до блеска руками сотен рабов, — что казалось, будто никакого купола над головой нет и алтарь Богов стоит во всем его величии и красоте под открытым небом. Ласаралин опустилась на колени в шести шагах от вырезанного из белого дуба столпа — лишь дважды она подходила ближе, в дни своего бракосочетания с благородным тарханом и великим тисроком — и соединила пальцы в молитвенном жесте.
В Храме стояла тишина. Гулкая, непрочная — малейший шорох или скрип разрушал чувство единения с богами, внимающими жалобным просьбам людей, — но мгновенно обволакивающая, обнимающая со всех сторон, как руки возлюбленного. На птичьем лике с красно-золотым клювом блестели выточенные из черного агата глаза.
Прости меня, Повелитель Ветров, что рождаются под твоими крыльями, моя просьба ничтожна, как и я сама. Прости меня, Хранитель Пламени мира и господин всех мужчин, моя просьба ничтожна, как и я сама. Прости меня, Царица Ночи и госпожа всех женщин, моя просьба ничтожна, как и я сама.
За спиной возносила хвалы стража, переминаясь с ноги на ногу и скрипя грубо выделанной кожей сапог в ожидании, когда тархина закончит молитву, но стоило ей прошептать про себя самое начало и приветствие-поклонение богам — не разжимая губ, хотя мужчины стояли слишком далеко, чтобы услышать, — как в голове не осталось ни одного разумного слова. Лишь жалкие обиды брошенной женщины.
Я прогневала его, Великая Госпожа. Я принесла ему дочь, зная, что он желает сына. Что ему необходим сын, ибо трон его будет непрочен до конца его дней. И в том лишь моя вина. Я верила, что смогу позабыть, верила, что усмирю голос своей совести, но даже любовь ныне обращается против меня и боги карают меня за предательство.
Зардинах, смотрящая на южную стену Храма — женщина с тонким лицом и гибким телом, плавно перетекающим в получеловечье-полуптичье, отчего казалось, будто она становится одним целым с Великим Богом, — молчала. Азарот, обращенный ликом к северной стене и точно так же сливающийся с Ташем с другой стороны столпа, — отчего божества становились жутковатым многоруким существом о трех головах, — равнодушно взирал на поддерживающие потолок колонны, увитые узорами из разноцветных камней. И руки тархины в тонких кольцах с крошкой драгоценных камней дрожали всё сильнее под единственно обращенным на нее неотрывным взглядом выточенных из агата глаз. Сквозь птичье лицо проступало другое: смуглое, обрамленное длинными черными волосами, красивое настолько, что при каждом взгляде на него Ласаралин забывала, как дышать. И совершенно равнодушное.
Увидев это выражение впервые, она сумела вымолвить всего несколько слов, протягивая вперед сверток из белоснежной ткани, в складках которой виднелось лишь маленькое круглое личико. Вскочила бы с постели, рухнула на колени, обнимая его ноги и умоляя о прощении, но не находила в себе сил даже пошевелиться, чтобы не почувствовать острой, пронизывающей всё тело боли.
— Как… ты назовешь ее, мой господин?
— Нарджис, — ответил муж, и она не услышала в его голос даже намека на радость. Как и на злость, но…
Он всего лишь щадил измученную тяжелыми родами женщину, с горечью думала Ласаралин теперь, стоя на коленях и до судорог сжимая пальцы в жесте смирения и покаяния.
Я уповаю на Величие Зардинах. Что мне сделать, Госпожа? Как вернуть его благоволение? Я не смею просить о любви, ибо не мне спорить с той, в чьих жилах течет кровь Таша. Он отравлен этой любовью, но не мне становиться противоядием. Лишь позволь мне быть достойной женой. Верни мне его.
Она не знала наверняка, но Ташбаан полнился слухами еще в те годы, когда она выходила замуж в первый раз. Одиннадцатилетняя девочка, заливавшаяся краской от лба до подбородка при одной только мысли о подобной порочной связи. Теперь она уже не темнела лицом, но и смирения, чтобы делить мужа с его единокровной сестрой, отыскать не могла.
Богиня не отвечала. Быть может, даже не слушала, решив, что склонившаяся перед ней грешница не заслуживает столь легкого прощения. Ласаралин говорила и говорила — в мыслях, не разжимая подкрашенных кармином губ, не отводя подведенным золотом глаз, — но в Храме будто становилось всё холоднее и холоднее. Боги отдалялись от нее, и тархине всё чаще мерещилось, что с голубого потолка вот-вот хлынет ледяной зимний дождь.
Прочь из дома богов, нечестивая.
Она поднялась на ноги, когда уже не чувствовала их от холода, и оперлась на руку стражника, шагнувшего к госпоже со звоном посеребренных шпор.
— Благодарю.
А снаружи ярко светило солнце, греющее, но еще не обжигающее, как в самые жаркие дни середины лета, и в лицо дохнуло теплым западным ветром, принесшим запах фруктов и сладостей из меда и грецких орехов. Заблестели отполированные навершия шлемов, виднеющиеся сквозь намотанные на них длинные красные платки, застучали низкие каблуки шелковых туфель и кожаных сапог по огромным, вырубленным из светлого камня плитам храмовой площади.
Засиял под солнечными лучами перламутр на черепаховых гребнях, поддерживающих уложенные в сложную прическу тяжелые темно-каштановые волосы любимой сестры тисрока.
— Какая встреча, моя дорогая Ласаралин, — заговорила принцесса Джанаан приятным грудным голосом и подняла руку, щелчком пальцев велев отступить ее страже на несколько шагов назад. — Прогуляетесь со мной?
— Буду рада, Ваше Высочество, — ответила Ласаралин, хотя радости не испытывала совершенно. Принцесса поправила наброшенный на плечи шелковый палантин в узорах павлиньих перьев и взяла Ласаралин под руку, словно и в самом деле была закадычной подругой.
— Мне не нравится ваша бледность, сестра. Прислать вам моего лекаря? Он человек толковый, хотя иные его запреты могут раздражать поначалу.
— Вот как? — вежливо уточнила Ласаралин, предпочитая смотреть на прилавки с фруктами — перед Храмом с ранней весны вырастал небольшой базар, раздражавший жрецов, но радовавший отстоявшую долгое богослужение паству, — чтобы не видеть этого холеного смугловатого лица с прорисованными до самых висков линиями синей и серебряной подводки. Из-за такого выбора краски для век зеленые глаза Джанаан еще сильнее начинали отливать холодным голубым цветом. — Увы, советы лекарей часто бывают…
— Страшнее проповедей слуг Азарота, — негромко рассмеялась принцесса. — Помню, мой младший сын своим рождением едва не испортил мне все зубы. Стараниями лекаря я по-прежнему могу радовать тарханов своей улыбкой, но он почти на год запретил мне есть всё, что было хоть немного сладким. А я жить не могу без ежевики в меду! И, без сомнения, боги послали мне самого любящего брата на свете, поэтому в тот год он, кажется, ел только мои любимые сладости и ничего больше. Он вас чем-то обидел? На вас лица нет, стоит кому-то заговорить об этом негодяе.
Вопрос она задала без паузы, и Ласаралин растерялась на долю мгновения, лихорадочно придумывая правдоподобный — хоть немного убедительный — ответ.
— Нет, Ваше Высочество. Я сама прогневала богов, когда…
— Родила дочь? — сухо спросила Джанаан, прекратив улыбаться. — Ласаралин, дорогая моя, вы ведь уже были замужем. И давно должны были понять, что мужчины глупее и упрямее ослов.
Ласаралин даже похолодела, испугавшись, что эти слова могут быть уловкой в расчете на то, чтобы еще сильнее унизить ее в глазах мужа.
— Но ваш брат…
