Читаем Плачущий колодец онлайн бесплатно

Сент-Бертран де Комменж представлял собой заштатный городишко, лежавший на отрогах Пиринеев, недалеко от Тулузы и еще ближе от Банер де Люшон. революции там располагалась резиденция епископа и сохранившийся с той поры кафедральный собор сей день привлекает некоторое количество туристов. Весной 1883 г. это захолустье, каковое я едва ли могу удостоить имени города, ибо там не насчитывается и тысячи жителей, посетил некий англичанин из Кембриджа. Он горел желанием взглянуть на церковь Св. Бертрана и, в то время как двое его друзей, не являвшихся столь страстными поклонниками старины, остались в гостинице в Тулузе, пообещав присоединиться к нему на следующее утро, чтобы продолжить путь, спозаранку заявился в городишко. Им руководило твердое намерение заполнить свой блокнот и использовать несколько дюжин фотопластинок, дабы описать и запечатлеть все заслуживающие внимания детали высившейся на холме, господствуя над городком, изумительной красоты церкви. Для осуществления этого замысла ему требовалось на целый день заполучить в свое распоряжение церковного служителя. Грубоватая дама, содержавшая гостиницу «Шапо Руж», послала за служителем (которого, отдавая себе отчет в неточности данного названия, я все же предпочту именовать ризничим), и, когда тот явился по вызову, англичанин нашел, что он представляет собой любопытный объект для наблюдения. Интерес вызывала отнюдь не внешность этого низкорослого, истощенного, морщинистого старикашки, почти неотличимого от точно таких же служек, коим несть числа по провинциальным церквам Франции, а его странная манера держаться, указывавшая на подавленность и робость. Он нервно ежился, горбился и затравленно озирался, словно боялся в любой момент подвергнуться нападению врага. О том, донимает ли старика мания преследования, терзает ли нечистая совесть, либо он обычный затюканный подкаблучник, вечно боящийся взбучки от своей женушки, англичанину оставалось только гадать. Конечно, проще всего было принять на веру последнее предположение, однако что-то наводило на мысль о существовании более серьезного источника страха, нежели самая сварливая старуха. Впрочем, англичанин (назовем его Деннистоуном) был слишком занят блокнотом и фотокамерой, чтобы уделить своему спутнику больше чем несколько случайных взглядов. Когда же ризничий все же попадался ему на глаза, всякий раз оказывалось, что тот либо сидит скрючившись на одной из великолепных скамей на хорах, либо и вовсе пытается вжаться в стену. Через некоторое время Деннистоуну стало не по себе: он решил, что бедный старикан проголодался, но боится уйти, опасаясь, как бы любознательный иностранец не стянул из церкви епископский посох с набалдашником из слоновой кости или висящее над купелью запыленное чучело крокодила.

— Почему бы вам не пойти домой? — спросил он наконец — Свои заметки я вполне в состоянии закончить один. Если угодно, вы можете меня запереть. На все про все у меня уйдет по меньшей мере часа два, а вы, наверное, озябли. Разве не так?

— Боже мой! — воскликнул маленький человечек, похоже, ввергнутый этим предложением в неописуемый ужас, — Как, оставить месье в церкви одного? Да о таком даже помыслить нельзя! Нет, нет: два часа, три, сколько угодно — мне все равно. Я позавтракал и совершенно не мерзну, хотя премного благодарен месье за его доброту.

«Ну и ладно, любезнейший коротышка, — подумал Деннистоун — Мое дело было предложить, а раз ты отказался, так изволь терпеть».

До истечения назначенных двух часов все достопримечательности — алтарные сиденья, огромный, хотя и ветхий орган, ширма для клироса, оставшаяся со времен епископа Джона де Молеона, а также сохранившиеся витражи, гобелены и церковная утварь — были тщательнейшим образом осмотрены и описаны. Ризничий при этом неотступно следовал за Деннистоуном, но при этом испуганно озирался чуть ли не на каждый из тех странных звуков, какие часто можно услышать в обширном и пустом помещении. Правда, иные из раздававшихся здесь и впрямь казались необычными.

— Один раз, — рассказывал мне впоследствии Деннистоун, — откуда-то сверху, с колокольни, донесся тонкий металлический смех. Будучи уверен в том, что мне это не померещилось, я бросил вопрошающий взгляд на своего ризничего. Побледнев как смерть — у него побелели даже губы, — тот пролепетал нечто совершенно невразумительное.

— Это он… то есть там никого… Дверь заперта…

— Где-то с минуту мы молча смотрели друг на друга, но никаких других объяснений не последовало.

— И еще одна незначительная странность несколько озадачила Деннистоуна. Он рассматривал висевшую за алтарем большую, потемневшую картину: одну из серии, посвященной чудесам Св. Бертрана. Разобраться, что именно там изображено, не представлялось возможным, но, к счастью, ниже имелась латинская надпись:

Деннистоун обернулся к ризничему с улыбкой и шутливым замечанием не устах и пришел в полную растерянность, узрев старика стоящим на коленях: он судорожно сжимал руки, на лице отражались мольба и мука, а по щекам струились слезы. Разумеется, Деннистоун сделал вид будто ничего не заметил, но не мог при этом не задаться вопросом: «Как может быть, чтобы подобная мазня оказывала столь сильное воздействие на кого бы то ни было?» И ему показалось, будто ключ озадачивавшему его весь день странному состоянию духа ризничего найден. Надо полагать, у несчастного старика мания. Только вот что за мания?

Было уже около пяти часов, короткий день подходил к концу. Церковь начинала заполняться тенями, и в предвечернем сумраке слышавшиеся весь день звуки — приглушенные шаги, отдаленные голоса — зазвучали отчетливее и словно бы настойчивее.

Ризничий — впервые за весь день — начал выказывать признаки нетерпения, а когда блокнот и фотокамера были наконец убраны, у него вырвался вздох облегчения. Подошло время звонить Angelus.[1] Он торопливо повел Деннистоуна к западной двери, ведущей в колокольню. Несколько рывков за неподатливую веревку, и высоко наверху зазвучал, разносясь над соснами и устремляясь вместе со струями горных ручьев вниз в долины, гулкий голос большого колокола Св. Бертрана, призывавший обитателей этого холмистого края вспомнить о явлении ангела той, кого он нарек Благословеннейшей из жен. Затем с таким чувством, словно впервые за тот день на маленький городок снизошел глубокий покой, Деннистоун и ризничий вышли из церкви.

На крыльце они разговорились.

— Кажется, месье заинтересовался старинными книгами из нашей ризницы?

— Несомненно. Я, кстати, собирался спросить, есть ли в вашем городе библиотека?

— Нет, месье. Раньше, надо думать, была, находилась в ведении Капитула, но сейчас все пришло в такое запустение…

Наступила странная пауза, словно ризничий некоторое время собирался с духом, но наконец набрался решимости и продолжил:

— Но коль скоро месье amateur de vieux livres (любитель старых книг), у меня дома может найтись что-то, способное его заинтересовать. Это недалеко, отсюда не будет и ста ярдов.

Всколыхнувшаяся на миг в сердце Деннистоуна всегда лелеемая им надежда отыскать где-нибудь во французской глуши бесценную рукопись тут же сошла на нет. Наверняка ему предложат дурацкий требник печати Плантена,[2] увидевший свет около 1580 г. Вероятность того, что городок, расположенный так близко от Тулузы, не был разграблен коллекционерами давным-давно, представлялась ничтожной. Однако и не попытать счастья было бы глупо: Деннистоун знал, что в случае отказа будет вечно корить себя — а вдруг он все-таки упустил нечто ценное. Правда, по пути Деннистоун не раз вспоминал странную нерешительность ризничего, сменившуюся неожиданной решимостью: уж не пришло ли этому коротышке на ум заманить богатого с виду англичанина в укромное местечко, где можно будет потихоньку от него избавиться. Он даже, совершенно не к месту, принялся рассказывать провожатому о двоих друзьях, намеренных присоединиться к нему на следующее утро. Как ни странно, но именно это сообщение, похоже, помогло ризничему избавиться от снедавшей его тревоги.

— Прекрасно, — с довольным видом изрек он. — Просто замечательно. Месье будет путешествовать не один, рядом с ним всегда будут друзья. Лучше всего путешествовать как раз в компании… временами.

— Последнее слово ризничий добавил после задумчивой паузы, а затем снова погрузился в унылое молчание.

Вскоре они подошли к каменному, несколько превосходившему соседские размерами дому, над входом в который красовался гербовый щит Альберика де Молеона, который, как поведал мне Деннистоун, по боковой линии являлся отпрыском того же рода, что и епископ Джон де Молеона. Названный Альберик занимал пост каноника Комменжа с 1680 по 1701 г. Окна верхнего этажа особняка были заколочены досками: на нем, как и на всем городке, лежала печать увядания.

У порога ризничий на миг задержался.

— Но может быть… — пробормотал он. — Может быть, месье некогда?

— Вовсе нет, — отвечал Деннистоун, — у меня уйма времени. Нечего делать до завтрашнего дня. Давайте взглянем, что там у вас есть?

В этот миг дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло лицо, куда более молодое, нежели лицо ризничего, но отмеченное выражением столь же сильной тревоги. Правда, это, похоже, был не страх за себя, а обеспокоенность судьбой другого человека. По всей вероятности, эта молодая — и, если не принимать во внимание описанное выше выражение, — довольно милая особа доводилась ризничему дочерью. Увидев отца в обществе крепкого незнакомца, девушка просияла. Отец и дочь обменялись несколькими фразами, из которых Деннистоун уловил лишь слова ризничего: «Он смеялся в церкви», явно повергшие девушку в ужас.

Что, впрочем, не помешало всем троим спустя несколько мгновений перейти в гостиную: небольшую комнату с высоким потолком и каменным полом, полную танцующих, отбрасываемых лизавшим поленья в камине огнем, теней. Высокое, чуть ли не до самого потолка изображение распятия — фигура Спасителя на черном кресте была выписана природными красками — придавало помещению вид молельни. Под распятием стоял массивный, солидного возраста сундук. Когда в гостиную принесли лампу и расставили стулья, ризничий, явно пребывавший в сильном волнении, открыл сундук и достал оттуда сверток, — как показалось Деннистоуну, большую, обернутую в белую, с грубо вышитым красной нитью крестом ткань, книгу. Размер и форма завернутого в материю тома заставили англичанина задуматься: «Для требника книга великовата, а на антифонер[3] непохожа по форме. В конце-концов это может казаться и чем-то стоящим».

В следующий миг Деннистоун понял, что «стоящее» — это еще слабо сказано. Перед ним лежал большой фолиант, переплетенный предположительно в конце 17 века, украшенный тисненными золотом гербами каноника Альберика де Молеона. Альбом состоял примерно из ста пятидесяти листов, и почти к каждому из них была прикреплена страничка из иллюстрированного манускрипта. Даже в самых дерзновенных мечтах Деннистоун не мог представить себя владельцем подобного сокровища. На десяти листах красовались выписки из Книги Бытия с рисунками, выполненными никак не позднее 700 г. н. э. Далее следовала серия иллюстраций к Псалтыри английской работы, тончайшей и изысканнейшей, какая только могла быть произведена в 13 веке. Наибольшую ценность, пожалуй, представляли собой два десятка разрозненных страниц с латинскими рукописными текстами, в которых Деннистоун по некоторым признакам угадал принадлежность к какому-то из ранних, ныне утраченных трудов отцов церкви. В нем даже зародилась надежда, что это фрагмент списка трактата «О словах Господа Нашего», хранившегося, как известно, в Ниме и пропавшего еще в двенадцатом столетии. (Теперь установлено, что упомянутые листы и впрямь представляют собой выдержки из вышеназванного труда, причем, вполне возможно, являются фрагментами подлинника.) В любом случае Деннистоун твердо решил увести альбом в Кембридж, даже если ему придется оголить свой банковский счет и торчать в Сент-Бертран де Комменж покуда не поступят деньги. Он бросил взгляд на ризничего, ища в его облике намек на намерение продать это сокровище. Ризничий был бледен, губы его беззвучно шевелились.

— Может быть, месье соблаговолит пролистать до конца, — пробормотал он.

Месье так и поступил. Каждый разворот радовал его новой находкой, и лишь в самом конце ему попались два листка бумаги явно более позднего происхождения, нежели все виденное ранее. «Наверное, — подумал несколько озадаченный этим англичанин, — каноник Альберик самым бесцеремонным манером взял то, что ему приглянулось из библиотеки Капитула, чтобы в его драгоценном альбоме не оставалось пустого места».

Первый листок представлял собой тщательно вычерченный план, в котором каждый знакомый с местностью мог узнать западный придел и крытые аркады церкви Св. Бертрана. Помимо любопытных, похожих на символы планет знаков и нескольких древнееврейских слов, написанных по углам, рисунок украшал начертанный золотом над северо-западной аркадой крест. Внизу располагалась латинская надпись:

— Прекрасный образчик воспоминаний кладоискателя. Весьма напоминает таковые каноника-минорита[4]Квотермейна из «Старого Св. Павла», — прокомментировал прочитанное Деннистоун и перевернул лист.