Читаем Плач по луне онлайн бесплатно
Я лежу неподвижно, не ворочаюсь.
Светит луна, а я немигающим взглядом смотрю на старинную четырехстворчатую ширму. Давно уже залез я под одеяло, но согреться никак не могу. Особенно мерзнут ноги.
Только что закончилась первая весенняя буря.
Наша затерянная среди гор деревня вновь погружена в сонный бездонный покой. Из тьмы монотонным, едва уловимым фоном доносится тихий звук — это сотни тысяч шелкопрядов жуют свою жвачку. Шелкопряды белые и толстые, всю свою короткую жизнь они только и делают, что насыщаются, и им никогда не выбраться из своих коконов.
Я лежу, затаив дыхание, и напряженно слушаю ночь за окном.
Вскоре дверь внизу с грохотом распахивается и тут же захлопывается вновь.
Это отец отправился к старосте — выпить на дармовщину. Походка у отца приволакивающая, но сейчас твердая и решительная, как никогда. Я слышу, как он проходит двором, идет по деревянному мостику, тропинкой спускается в яблоневый сад. Потом шаги стихают вдали. Я осторожно выдуваю из легких застоявшийся, нечистый воздух и вижу: по ширме пробегает легкий ветерок.
Весь день отец был не такой, как всегда.
Ковылял на своей хромой ноге куда быстрей, чем обычно, а вечером, когда деревенские расшумелись да расходились, он задвигался еще стремительней, и глаза у него зажглись огнем, как у охотничьей собаки. Я догадался, откуда у него вдруг взялась такая сила — это все костюм из рыбьей кожи. Наверно, именно в таком наряде полагается охотиться на человека.
В деревне залаяли собаки.
Одна какая-то, словно проснувшись, загавкала, остальные подхватили, и этот хор наполнил шумом всю долину. Только наш Снежок молчит. Я знаю, он сейчас лежит на охапке рисовой соломы под навесом сарая. Это отец сегодня не такой, как всегда, а Снежок никогда не меняется.
Сначала отец пытался его разозлить, пустить по следу, но Снежок не утратил хладнокровия.
Мимо нашего двора то и дело группками пробегали преследователи, а Снежок все сидел рядом со мной и не проявлял ни малейшего интереса к происходящему. Даже мама и та обозвала его «никчемной дворняжкой», но я-то знал, в чем дело. Снежок с радостью погнался бы за лисицей или медведем, но на человека, да еще и односельчанина, он охотиться не станет, пусть этим шавки помельче занимаются. Родители никак не могут понять, что Снежок — пес самостоятельный и сам решает, как когда ему поступать.
К ночи в деревне стало тихо.
Снимая свой сверкающий костюм, от которого пахло сушеной рыбой, отец сказал: «На сто лег вперед острастку дали, чтоб другим неповадно было». Вообще-то костюм изрядно потускнел, пропитавшись потом и грязью. Мама его хорошенько постирала в речке и повесила перед домом на яблоне сушиться. Отец привез с войны только два трофея: негнущуюся правую ногу да этот чудной наряд.
А еще на ширме нарисован беглец.
Солнце уже давно зашло, в небе месяц, а он все куда-то бежит, бежит. Совсем запыхался, в углах рта пена. Беглец мчится через широкую реку, по мелководью, во все стороны летят брызги. Только преследователей не видно. И собаки ему вслед не лают.
На подушку, набитую рисовой шелухой, капнула слюна — я стираю ее пальцем.
У меня полон рот слюны, и я сглатываю. Я очень устал, но глаза никак не хотят закрываться, и голова ясная. Сегодня ночью в деревне, поди, никто не спит. Уж Яэко-то точно не сомкнет глаз. Какое там! В школу, когда закончатся каникулы, она больше не придет. Я слышал, родители говорили, что Яэко с матерью ушли в город, к родственникам.
Вот монах прислушивается: кто-то бежит по мелководью.
Песня прерывается, струны бивы больше не звучат. Монах прикладывает к уху ладонь, его незрячие глаза беспокойно прищуриваются. Но шум и плеск удаляются прочь, фигурка беглеца становится все меньше и меньше, потом исчезает во мраке. Остается только теплый ветерок, колышущий стебли тростника, да мягкий лунный свет. И весенняя ночь — черная, безмолвная.
Мать тянула Яэко за руку.
Сгибаясь под ветром и дождем, они брели к перевалу. Я встретил их на склоне. Наверно, Яэко больше не появится у нас в деревне. И пусть. Я не хочу больше видеть ее с таким лицом. Сегодня она лишилась отца.
Монах глубоко вздыхает.
Он опять один, ему опять спокойно, уголки рта на миг искривляет подобие презрительной улыбки. Потом он неспешно берет биву и вновь начинает перебирать истончившиеся струны. Но сам больше не поет, сидит молча. Как он похож на моего покойного деда! Даже пахнет от него так же.
Аромат цветущих яблонь.
Он доносится из приоткрытого окна. В эти несколько дней дружно расцвели все деревенские сады. Мой нос умеет различать запах нескольких сортов яблонь. Вот потянуло от дома Яэко. А это — весенний ветер, налетевший откуда-то с верховьев реки, что петляет по моей ширме.
Есть одна яблоневая деревенька, о которой никто, кроме меня, не знает.
За дальней горой, которая из нашего окна кажется не больше фасолины, у самого подножья раскинулся сад. Все яблони там одна роскошней другой. Я бывал в том саду уже много раз. Надо перебраться через речку, долго карабкаться по скалам, потом идти, идти, идти, и окажешься в тех местах. Там нет ни души. Только заросли высокой травы вокруг заброшенных домов с соломенной крышей да пестрые пичужки, прыгающие под деревьями. И еще буйно цветущие лотосы и одуванчики, а над ними — мириады бабочек... Люди никогда туда не заходят.
Но сегодня ночью в безлюдной деревеньке появилась Яэко.
Во всяком случае, так кажется мне. Дорога, на которой я встретил их с матерью, ведет в город и больше никуда. Но я не могу себе представить, что они там, у родственников. Это они только сделали вид, что идут в город, думаю я, а сами отправились в яблоневую деревеньку. Хотя откуда им про нее знать?.. Ну ничего, ей можно.
Монах все перебирает струны.
И снова заводит заунывную песню, подняв лицо к луне. Не знаю, как голос, но звук бивы разносится далеко по излучине реки. Яэко, наверно, тоже его слышит. Я ей не враг, и Снежок ей тоже не враг. Пусть отец вырядился в свой странный костюм и стал врагом Яэко — я здесь ни при чем. Понимает ли она это?
Но я ей и не союзник.
Мы со Снежком просто наблюдали за происходящим, сглатывая слюну. Не больше и не меньше. Мы не мешали преследователям, не пытались помочь бегущему. Что могут сделать мальчик и собака? Даже если бы сам староста захотел прекратить погоню, вряд ли у него это вышло бы.
Староста живет по ту сторону глубокого оврага.
Оттуда доносятся пьяные мужские крики. Но без особенного задора — видно, еще не напились как следует. Во время свадьбы шумят совсем не так. Сегодня голоса куда визгливей, пронзительней. И громче всех орет отец. За каких-то полдня он превратился в важную персону. Все сегодня смотрят на него с почтением. Даже мама глядит на отца новыми глазами.
Снова вдали залаяли собаки.
Их будоражит шум, доносящийся из дома старосты. Один только Снежок по-прежнему молчит. Я резко поднимаюсь, захлопываю окно. Месяц висит совсем близко — кажется, рукой достанешь. И все вокруг залито светом. Цветы яблонь и висящий на дереве костюм из рыбьей кожи отливают красноватым сиянием. Вокруг костюма сгустилась тьма.
Камни на берегу речки, сама вода тоже кажутся красноватыми.
Перед самой деревней речка частично уходит под землю и разветвляется там на множество проток. Вот я; подо мной татами[3]; под татами комната, где хранятся шелковые коконы; под комнатой земля; под землей грунтовые воды. Я очень хорошо чувствую, как под толщей глины, камней и песка бесшумно несется масса воды. Я даже вижу, что она ярко-красная.
Стена амбара у дома старосты тоже красная.
А ведь еще утром, когда я, не позавтракав, выбежал из дома и похлопал по ней ладонью, она была белой-пребелой. У амбара собрались только дети, женщины да старики. Мужчины, разделившись на две группы, уже ушли прочесывать горы и берег. Издали было видно, как скачет на лошади староста, бешено размахивая кнутом.
Я смотрел на дыру, вырытую под стеной.
Она оказалась меньше и мельче, чем я думал. Рядом лежали ведро, какие-то тряпки, ржавый серп и обмотанный в несколько слоев полотенцем молот. Батрак старосты уже в который раз рассказывал, как было дело. Пришел, стал делать подкоп. Землю поливал водой, чтоб не скрипела. Потом серпом попал по медному
Не повезло ему.
Будь ночь потемнее, он, скорее всего, сумел бы скрыться неузнанным. А так убежать-то он убежал, но люди успели разглядеть, кто это. На рассвете все деревенские мужчины пришли к дому Яэко. Староста пальнул в воздух из охотничьего ружья. Выстрел прокатился по окрестным горам оглушительным гулом, и в людях вдруг что-то переменилось. Я посмотрел на восток и явственно увидел, как шарик восходящего солнца вздрогнул и сжался.
Отец Яэко был уже далеко. Никто не знает, как ему удалось выбраться из деревни, хоть его искали еще с ночи. Наверно, пробрался яблоневыми садами. Яблони — они такие, они кого хочешь спасут. Когда староста собрал мужчин, беглец был уже за горой. По следу бросились собаки, а быстрее собак бежал мой отец. Его рыбья чешуя ослепительно сверкала на солнце — все это видели.
Яэко сидела в углу прядильни и плакала.
Она свернулась клубком, как кошка, распущенные волосы красиво разметались, тоненький голос был похож на звук струн бродячего монаха. Я проковырял в сёдзи[4] дырку и долго-долго смотрел на Яэко. Ее мать громко кричала что-то, окруженная плотным кольцом деревенских женщин.
Я и сейчас слышу этот плач.
Временами он доносится прямо из ширмы, переплетаясь с голосом бивы. А может быть, то поет слепой монах? Или этот странный, дребезжащий звук издает мое собственное горло? Плач постепенно стихает, потом прекращается совсем. Слышны только крики из дома старосты.
Отец по-прежнему заглушает всех.
Если он собирается сплясать перед своими приятелями, пусть лучше обрядится в свою пахучую рыбью чешую. Пусть все они по очереди ее наденут. И староста тоже. А потом надо ее навсегда запереть в неприступный Старостин амбар, где хранятся все деревенские сокровища. Или еще можно наловить в речке толстенных рыб, чтобы все деревенские мужчины понаделали себе такие же костюмы. Эдакая красота должна быть в каждом доме. Глядишь, еще на кого-нибудь придется поохотиться, все тогда и нарядятся. А если не на кого будет, пускай бросаются друг на друга.
Сняв костюм из рыбьей кожи, отец сказал так.
Когда, говорит, воевал на материке, каждый день что-нибудь в этом роде случалось. Потом разделся догола и залез в бочку с горячей водой, а мне велел поливать ему спину. Я его тер-тер, но запах сушеной рыбы пристал намертво. Отец не любитель мыться, но тут чуть не кипятком обливался, раскраснелся весь. Потом как захохочет во все горло. А глаза какие-то пустые, зрачки — словно две точки.
Мы сели втроем ужинать.
Отец и мама ели очень много, куда больше, чем обычно. И все время говорили, говорили, а это с ними редко бывает. Я же не съел ни кусочка и рта ни разу не раскрыл. Отец спросил: ты чего молчишь? И мама тоже: чего не ешь? Я ответил: «Яблоко я бы съел». Нарочно так сказал. Знал, что яблок не осталось. Отец как закричит: «Значит, до осени ничего теперь жрать не будешь?!»
И Снежок тоже ничего есть не стал.
Я ему принес из курятника два яйца, но он на них и не посмотрел. Может, яблоко он бы съел, не знаю. Я потрепал его по голове, поговорил с ним, потом мы оба смотрели на луну. А позже я поднялся на второй этаж, закутался в одеяло и сжался в комок, стал похож на яблоко. Нет, не на яблоко, а на того человека, который валяется сейчас в пожарном сарае.
Он лежит рядом с насосом.
Ноги у него в нескольких местах изогнуты самым немыслимым образом, руки выкручены за спину, голова пригнута к самому животу. Я был бы сейчас совсем на него похож, да вот только веревки не хватает. Тот был весь обмотан новехонькой, джутовой. Он лежал мокрый, облепленный песком и грязью, волосы запеклись кровавой коркой, и в одном месте сквозь них проглядывала голая кость.
Отец Яэко был мертвый.
Все деревенские собрались перед пожарным сараем. Их пригнал сюда, толкая в спину, внезапно усилившийся на закате ветер. Люди стояли и смотрели на мертвеца, тихонько переговаривались, потом растворились в сумерках, погоняемые все тем же ветром. А я все стоял. Я ждал долго, но Яэко так и не пришла. Ее мать тоже.
На деревню налетела первая весенняя буря.
Вихрь затряс яблони, сдул с них белые лепестки, но это ничего — плоды уже завязались. Застонали деревья на склонах гор, завыли провода. В пожарном сарае вдруг погас свет и стало темным-темно. Тем, кто еще оставался рядом с трупом, стало жутко, и они, толкаясь, бросились к выходу. Только я не тронулся с места.
Это был не обрыв на линии, просто лампочка перегорела.
