Читаем Питерский гость онлайн бесплатно

Село Подлсное въ большомъ переполох. Къ крестьянину Ивану Захарову пріхалъ въ гости изъ Петербурга его двоюродный братъ купецъ Харлюзинъ, когда-то тоже крестьянинъ села Подлснаго, но лтъ двадцать пять уже не бывавшій въ немъ. Харлюзинъ привезъ и жену свою, дабы показать ей то мсто, гд онъ родился и провелъ свое дтство. Харлюзинъ пріхалъ только вчера вечеромъ и произвелъ такой переполохъ среди крестьянъ, что большинство изъ нихъ наутро и на работы не пошло. Вотъ стоятъ они около избы Ивана Захарова и ждутъ, чтобы увидть Харлюзина и его жену, но гости еще не просыпались. Въ толп мужики и бабы. Есть древнія старухи.

Все это считаетъ себя родственниками Харлюзину и пришло съ надеждой на срывку подарка или по крайней мр угощенія. Нкоторые то и дло забгаютъ на дворъ, возвращаются и сообщаютъ:

— Спитъ еще. Не вставалъ. Вишь, какой! По-питерски…

— Да вдь богатйшіе-то купцы все такъ. Люди къ обдни — а они только еще глаза протираютъ. Бывалъ я въ Питер-то… знаю… поясняетъ кудластый мужикъ въ разорванномъ картуз.

— А очень разв богатъ? задаетъ вопросъ босоногая баба въ ситцевомъ платк.

— Страсть. Одинъ домъ тысячевъ тридцать стоитъ. Каменный. Самиха у него и по буднямъ кром какъ въ матерчатыхъ платьяхъ не щеголяетъ. Вотъ ты и смотри на него… А когда-то вотъ тутъ, у насъ, въ деревн родился, босоногій по лужамъ прыгалъ да баловался. За волосья я его таскивалъ. Сколько разъ таскивалъ. Родня вдь тоже… Надо было поучить.

— Съ которой стороны онъ теб родня-то?

— А въ сватовств. Отецъ его въ сватовств намъ приходился, ну и онъ стало-быть…

— Ну, намъ ближе… Намъ какъ возможно… Намъ онъ по Ивану Захарычу ежели, то совсмъ близкая родня, говоритъ баба. — За Иваномъ-то Захаровымъ вдь моя племянница выдана, а Харлюзинъ-то Иванъ Тимофичъ двоюродный братанъ Ивану Захарову.

— Такъ гд жъ тутъ ближе! Это седьмая вода на кисел… возражаетъ плшивый мужикъ безъ шапки. — Вотъ намъ онъ родня, такъ родня.

— А вамъ онъ какъ же?..

— Да мать евонная изъ дома моего дяди взята была — во какая родня. Дядина она дочка, а мн, стало быть, сестра двоюродная.

— Такъ, стало быть, ты ему дядя?

— Дядя и есть. Самый близкій дядя. Когда матка евонная замужъ-то выходила, я какъ помню! Помню чудесно…

Со двора выбгаетъ рябой мужиченко съ клинистой бородкой.

— Всталъ. У рукомойника умывается, сообщаетъ онъ. — Дочка Ивана Захарыча самоваръ около крыльца ставитъ. Сейчасъ будутъ чай пить. Я подошелъ къ нему: «съ пріздомъ, говорю, Иванъ Тимофичъ, дай вамъ Богъ въ радости»… Глядитъ и не узналъ. «Не узнаешь?» говорю. «Не узнаю». «Въ сватовст, говорю, приходимся. Пантелей Михайловъ я». «Гд, говоритъ, узнать, коли по четырнадцатому году изъ деревни я ухалъ». Чай будутъ пить на задахъ, на огород, Иванъ Захаровъ и столъ туда понесъ.

— На огород? Такъ надо туда итти.

Вся толпа перекочевываетъ на зады и останавливается у огороднаго плетня. Трое ребятишекъ залзаютъ на дерево.

На огородъ между тмъ вынесли столъ, покрыли его холстиной. Жена и дочь Ивана Захарова разставляли на стол чашки.

— Алена Митревна! Подь-ка сюда. Разскажи, чмъ онъ теб поклонился, манитъ какая-то баба жену Ивана Захарова.

— Посл, Устиновна, посл все покажу. Некогда теперь.

— Ты только крикни мн: шелковымъ товаромъ или такъ чмъ?

— Шелковымъ, шелковымъ.

— А дочк-то твоей?

— Потомъ. Надо еще за молокомъ бжать.

Хозяйка скрывается. Дочь, перегибаясь корпусомъ назадъ, тащитъ на столъ большой кипящій самоваръ. Появляется большая дворовая собака и начинаетъ обнюхивать ножки стола.

— И Шарикъ-то радъ. И ему пожива будетъ. Хлбцемъ купецъ покормитъ, замчаетъ кто-то.

На огород показывается Харлюзинъ. Онъ въ шелковомъ халат на распашку и поглаживаетъ объемистое чрево. Сзади его, переваливаясь съ ноги на ногу, идетъ жена его, полная дама въ ситцевой блуз. Ситецъ не уклоняется отъ наблюденія бабъ.

— А говорили, въ шелкахъ вся! Брислетки на рукахъ! бормочутъ он. — Гд же тутъ шелки-то? Такъ себ ситчикъ простенькій, стиранный.

Мужики снимаютъ шапки и кричатъ изъ-за плетня:

— Здравствуй, Иванъ Тимофичъ! Съ благополучнымъ пріздомъ! Дай Богъ теб въ радости на родин… И хозяюшк твоей почтеніе… И ей дай Богъ… Не знаемъ только, какъ величать-то ее у тебя.

— Здравствуйте, други любезные, здравствуйте… отвчаетъ Харлюзинъ.

— Вспомнилъ ли насъ, батюшка Иванъ Тимофичъ? Мы такъ тебя помнимъ чудесно. Вдь съ родни приходимся.

— Гд же припомнить, господа! Столько уже лтъ…

— У богатыхъ-то всегда память коротка насчетъ бднаго сословія, Иванъ Тимофичъ, замчаетъ лысый мужикъ. — А мы теб родня близкая. Мамашенька твоя покойница, дай Богъ ей царство небесное, какъ разъ мн троюродной теткой приходится.

— Да вдь ужъ здсь по деревн вс родня… что говорить… Вотъ и намъ тоже… Нашъ батюшка покойникъ еще сменами помогалъ твоему батюшк. Дворы-то рядомъ были… заявляетъ баба. — Съ пріздомъ тебя, кормилецъ! Авось, Афимью вспомнишь! Тетка вдь теб. Хоть дальняя, я тетка.

— Ршительно, господа, никого не помню… разводитъ руками Харлюзинъ. — Ну, да вотъ познакомимся. Очень пріятно.

— Хлба-соли къ намъ откушать милости просимъ, Иванъ Тимофичъ. Съ супругой просимъ… кланяется лысый мужикъ. — Ефремъ я… Въ сватовств мы родней-то приходимся. Ужъ не обидь.

— Зайду, зайду. Вотъ только маленько поосмотримся.

— Иванъ Тимофичъ! А меня, стараго пса, помнишь? спрашиваетъ кудластый мужикъ. — Ты и намъ въ сватовств родня. Бывало, я тебя какъ сгребу маленькаго за волосья, а ты меня сейчасъ просить: «дяденька, Давыдъ Андреичъ, не таскай меня, я выросту большой, такъ рубаху теб ситцевую подарю, полштофъ выставлю, рублемъ поклонюсь». Вотъ теперь посмотримъ, гд твоя правда. Помнишь ли Давыдку-то?

— Ршительно не помню.

— Ахъ, ты какой! Грхъ сродственниковъ-то позабывать. Ну, да за это мы съ тебя пять лишнихъ стаканчиковъ…

Харлюзинъ промолчалъ и сталъ отходить отъ плетня. Мужики и бабы въ недоумніи начали перешептываться.

— Носъ задираетъ! Вонъ оно и смотри! донеслось ему въ догонку. — Питерская штучка.

— Иванъ Тимофичъ! Ты ужъ тамъ какъ хочешь, а съ пріздомъ тебя поздравить надо! крикнулъ кудластый мужикъ. — Безъ этого, другъ любезный, нельзя. Мы за этимъ и пришли. Какъ знаешь, а по стаканчику поднеси! Кабакъ теперь открытъ и за четверткой я живо спорхаю.

Харлюзинъ обернулся.

— Не лучше ли, други любезные, это сдлать потомъ? спросилъ онъ. — Натощакъ-то какъ будто бы оно и не ловко.

— Зачмъ неловко? Натощакъ-то только и пить вино. Съ тощаку-то оно лучше забираетъ. Нтъ, ужъ ты, другъ, не отвиливай. Потомъ-то мы особь статья выпьемъ, а теперь безпремнно надо тебя по стаканчику съ пріздомъ поздравить. Не скупись, пошли.

Харлюзинъ ползъ въ карманъ и досталъ дв рублевыя бумажки. Кудластый побжалъ за виномъ. Бабы и мужики между тмъ залзли уже за плетень. Бабы щупали платокъ и ситецъ на плать жены Харлюзина, стараясь испробовать достоинство матерій, мужики осматривали самого Харлюзина и выпрашивали у него папиросы. Лысый мужикъ чесалъ затылокъ и говорилъ:

— А вдь мы думали, что ты вспомнишь насъ, сродственничковъ-то, и подарочкомъ намъ поклонишься. Въ кои-то вки разъ пріхалъ, да и то…

— А ты вотъ погоди… Дай мн разобраться, дай легкую передышку сдлать, смущенно говорилъ Харлюзинъ. — Разберемся мы, оглядимся, потолкуемъ съ Иваномъ Захаровымъ, кто намъ сродственникъ, кто нтъ, да тогда ужъ и приступимъ. Ты погоди.

— Да неужто мы тебя, Иванъ Тимофичъ, обманывать будемъ? Господи Іисусе! Видишь бабку Прасковью… Кланяйся, бабка… Вотъ эта бабка тебя на рукахъ нянчила, право слово, нянчила. Я тебя за виски, бывало, таскалъ. Сейчасъ околть, таскалъ, когда, бывало, ты забалуешься. Когда тебя и въ Питеръ-то въ торговую науку отправляли, такъ я и то тутъ былъ. Василій Жидковъ тебя возилъ. Померши онъ теперь.

— Ладно, ладно… Вотъ переговоримъ съ Иваномъ Захаровымъ, такъ, можетъ быть, и вспомнимъ.

— Да ты, Иванъ Тимофичъ, вотъ что… Четверть эту самую мы сейчасъ выпьемъ, а потомъ ты дай намъ на всхъ трешницу — вотъ съ насъ и довольно будетъ.

— Потомъ, потомъ… Дай только разобраться-то мн.

— Ситчику бы, матушка, намъ… приставали бабы къ жен Харлюзина.

Появился Иванъ Захаровъ. Въ рукахъ онъ несъ тарелку со свжимъ сотовымъ медомъ.

— Братецъ… Вотъ я медку наломалъ… Съ медкомъ чайку-то… говорилъ онъ.

Къ плетню подбгалъ кудластый мужикъ и держалъ въ объятіяхъ четвертную бутыль съ водкой. Лица мужиковъ прояснились.

— Братецъ, Иванъ Тимофичъ, да вы кушайте чайку-то еще чашечку, угощалъ крестьянинъ Иванъ Захаровъ Харлюзина. — Всего только четыре чашечки и выкушали.

— Нтъ, довольно… И такъ ужъ я… Довольно… Въ самую препорцію… отрицательно качалъ головою гость.

— Вы съ медкомъ… Медокъ самый свжій. Съ медкомъ-то вы вдь всего только одну чашечку сокрушили.

— Не могу, Иванъ Захарычъ… Спасибо.

— А вы вотъ со сливочками топлеными. Отличныя сливочки, приставала къ гостю жена Ивана Захарыча.

— Нтъ, ужъ, невстушка, и со сливочками увольте. Упарился.

— Иванъ Тимофичъ у насъ и дома въ Петербург больше двухъ стакановъ не пьетъ, а тутъ ежели взять эти самыя четыре чашки да слить ихъ вмст, то больше двухъ стакановъ будетъ, сообщала жена Харлюзина. — Онъ дома всегда изъ стакановъ, а не изъ чашки…

— Такъ не желаете ли, братецъ, стаканъ? Можетъ, изъ стакана-то вольготне питься будетъ? крикнулъ Иванъ Захаровъ. — Вдь мы, дураки сиволапые, по-деревенски чашки-то подали, потому у насъ все изъ чашекъ пьютъ. Въ чашкахъ-то чай крпче кажетъ. Пьешь, пьешь его и все какъ-будто крпкій, потому насквозь-то вдь не видать. Прикажете стакашекъ подать?

— Нтъ, нтъ, и изъ стакана пить не буду.

— Алена! Ты на слдующіе разы, какъ будешь собирать чай, такъ ставь Ивану Тимофичу стаканъ! обратился Иванъ Захаровъ къ жен. — Я и изъ ума вонъ, что по питерской мод образованный мужской полъ завсегда изъ стакановъ пьетъ. Ужъ вы простите ее, дуру-бабу, братецъ. Въ слдующій разъ безпремнно стаканъ будетъ. Ну-съ, чмъ же васъ теперь угощать? До обда еще далече.

— Да ничмъ, отвтилъ Харлюзинъ, поднимаясь съ мста. — Теперь бы вотъ пріодться, закурить сигарку и легкій проминажъ по деревн сдлать.

— Родину свою желаете вспомнить? Что жъ, пойдемте, братецъ. Я провожу васъ, разскажу вамъ, гд кто живетъ и все этакое, засуетился хозяинъ. — Вотъ пойдемъ, такъ посмотрю я, узнаете ли вы то мсто, гд родиться изволили. Домъ-то вдь вашего батюшки покойника сгорлъ, теперь на его мст новый построенъ. Узнаете ли?

— Да вдь гд жъ тутъ узнать, коли двадцать пять лтъ въ здшнихъ мстахъ не бывалъ! Помню, что стоялъ онъ на конц улицы.

— Это вы точно, это вы дйствительно, а теперь у насъ улица-то такъ обстроилась, что ужъ конецъ-то далеко-далеко отъ того мста, гд вашъ домъ стоялъ. Пойдемте… Все вамъ покажу и разскажу.

Чаепитіе происходило на задахъ, на огород. Хозяинъ и гость двинулись по направленію къ дому, гд гость долженъ былъ «пріодться», такъ какъ былъ въ халат.

— Ты, Иванъ Тимофичъ, и регаліи свои наднь! крикнула гостю жена. — Пусть смотрятъ, да любуются, какой изъ ихъ деревни большой человкъ вышелъ.

— Это, то-есть, что же такое, братецъ, регаліи? спросилъ хозяинъ.

— А медали у меня разныя да ордена есть. Кресты…

— Медали и кресты… Тсс… Конечно же надньте, Иванъ Тимофичъ. И мн-то съ вами будетъ лестно итти. У насъ здсь народъ все деревенскій, срый… Пусть любуется. Надньте…

Гость счелъ за нужное покобениться.

— Безъ нужды-то вдь я не очень… Я больше по большимъ праздникамъ… сказалъ онъ.

— Да ужъ уважьте вашу деревню. Большихъ-то праздниковъ долго ждать… А тутъ у насъ урядникъ встртится и посмотритъ, какой вы человкъ есть, попъ увидитъ, учитель… Да и мужики-то… Ужъ вы пожалуйста, Иванъ Тимофичъ.

— Пылятся вдь ордена-то, а впрочемъ…

Харлюзинъ сдался. Черезъ пять минутъ онъ, сбросивши съ себя халатъ и облекшись въ черный сюртукъ, стоялъ въ изб передъ небольшимъ зеркаломъ и навшивалъ себ на шею и въ петлицы сюртука свои регаліи. Иванъ Захаровъ стоялъ около него и умилялся.

— Господи Іисусе! Батюшка, Иванъ Тимофичъ! Да сколько у васъ всякой царской-то милости! захлебываясь говорилъ онъ, — За что же это вамъ все, Иванъ Тимофичъ, пожаловано?

— Да за разное. Вдь я во многихъ мстахъ на служб. Я и въ Нищенскій вношу, я и въ братствахъ, я и… Во многихъ мстахъ… Жертвоприношенія отъ щедротъ своихъ длаю — вотъ меня и взыскиваютъ.

— Вотъ эта большая-то медаль на красной лент какъ называется?

— Станиславъ. Серебряный Станиславъ… А то у меня есть золотая Анна. Анна выше считается. Позапихни-ка мн, Иванъ Захаровъ, сзади ленту за воротникъ, а то она очень топорщится. Вотъ бороду бы надо, сюда хавши, немного подрзать, а то изъ-подъ длинной-то бороды будетъ плохо видно.

— Такъ не желаете ли, Иванъ Тимофичъ? Ножницы есть.

— Нтъ, не надо. Лучше ужъ я какъ-нибудь пониже ленту поспущу.

— Золотую-то тоже будете надвать?

— Надвать, такъ вс надвать. А вотъ эту золотую получилъ я за нищенскій комитетъ. Вносимъ вдь мы посильную лепту и нищихъ призрваемъ.

— Такъ, такъ… Крестъ-то этотъ у васъ какъ называется?

— Этотъ? Это Красный крестъ. Такъ онъ краснымъ и называется. Раненымъ мы помогаемъ, такъ за это… разсказывалъ Харлюзинъ. — Вотъ этотъ Красный крестъ, а этотъ черногорскій.

— Черногорскій? Это съ Черной горы, значитъ?

— Да, изъ Черногоріи, черногорскій… А называется онъ… Вотъ ужъ я, братъ, даже забылъ, какъ онъ называется. Въ бумаг у меня есть, прописано, а самъ забылъ. Черногорскій. А все за то, что жертвуемъ. Во многихъ мстахъ вносимъ.

— Да вдь за это отъ Господа Бога сторицею воздастся… говорилъ Иванъ Захаровъ и спросилъ:- Все-съ теперь прицпили?

— Сербскій крестъ еще есть. Вотъ.

— Какъ называется?

— Забылъ. Мудрено какъ-то называется. Вотъ теперь все.

Харлюзинъ всталъ въ позу.

— Генералъ! Совсмъ генералъ! умилялся на него Иванъ Захаровъ.

Черезъ пять минутъ Харлюзинъ и Иванъ Захаровъ вышли изъ избы на улицу села Подлснаго.

Иванъ Захаровъ и купецъ Иванъ Тимофичъ Харлюзинъ брели по улиц села Подлснаго. Харлюзинъ былъ въ черномъ сюртук, въ шляп цилиндр и въ медаляхъ на ше и въ петлиц. Иванъ Захаровъ тоже пріодлся, напяливъ на себя синій кафтанъ и новый картузъ съ глянцевымъ козыремъ. Харлюзинъ шелъ важно, попыхивалъ сигарой и гордо смотрлъ по сторонамъ. Иванъ Захаровъ шелъ около, тоже курилъ сигару, то и дло поплевывая, и разсказывалъ о достопримчательностяхъ села.

— Вотъ у этого мужика нон по весн двухъ коней увели, кивалъ онъ на избу. — Въ раззоръ разорили человка.

— Пошаливаютъ разв у васъ? спросилъ Харлюзинъ.

— А гд нон не пошаливаютъ, братецъ! Везд пошаливаютъ. Народъ совсмъ Бога забылъ. А цигарки, Иванъ Тимофичъ, у васъ важныя, должно-быть дорогія.

— Эти двугривенный. Дешевле не курю.

— Двугривенный десятокъ — цна хорошая. Впрочемъ, по цн и товаръ важный.

— Какъ двугривенный десятокъ? Экъ ты хватилъ! Двугривенный штука.

— Каждая штука двугривенный! Господи Іисусе! Ну, братецъ, теперь я вижу, что вы и впрямь большой человкъ. Вдь на двугривенный-то сороковка водки да и съ закуской…

— По праздникамъ, братецъ ты мой, даже въ три гривенника сигары курю.

— Въ три гривенника… А?!. И моя цигарка, стало быть, двугривенный стоитъ?

— Того же калибра, что и моя.