Читаем Письмо первому нашедшему онлайн бесплатно

Здравствуйте, дорогие мои и незабвенные! Если вы это читаете – значит, меня уже нет в живых. Впрочем, мне неизвестно, доживёте ли вы – жизнь есть штука чрезвычайно непредсказуемая, и сколько я ещё протяну – неизвестно. Врачи дают… Но это неважно. Впереди у меня ещё целая жизнь. Как много можно успеть за один только день! Самый дурной вопрос – а что будешь делать, когда тебе останется жить … дней? Что до этого делал – то и будешь продолжать. Ничего принципиально нового. Всё нужно успеть до того, как врачи означат срок.

И тому надлежит радоваться, что боле не услышу ваших ответов и отповедей, родные мои и близкие… С вами беседовать невозможно. Это не просто испорченный телефон, это прямо-таки вордовский переводчик. Один человек, всем нам хорошо известный, на любые душевные излияния будет предполагать расстройство живота и предлагать сухари и чернику. И неважно, что речь о шла о предательстве или несчастной любви. Другой человек, и вы тоже хорошо его знаете, будет холмсовым методом додумывать – а что ты на самом деле сказать хотел. Выводы, ошарашивающие рассказчика, но это неважно – подтекст будет найден. Читайте Высоцкого – а что имел ввиду, то написал. Третий человек постоянно зеркалит. Если тебе не понравилось, что сосед вечно пьяный, то это значит одно из двух – либо ты сам собрался напиться, либо уже напивался. Возблагодарю Господа, что мне это больше слышать не придётся. Во всяком случае, осталось немного.

Смерть – штука загадочная. Не умерев, не воскреснешь. Разве не умираем мы, как дети, чтобы восстать в качестве взрослых? И обычная наша жизнь – череда маленьких смертей и оживлений. Разве не смерть, когда мой сосед по палате слышит вердикт врачей – ты сможешь жить нормальной жизнью, бегать, прыгать, детей растить, но картины рисовать больше не сможешь? А ведь это его жизнь. Вся. Мне несколько легче – я постоянно что-то оставляю, чтобы заняться чем-нибудь новым. Жизнь-перекати-поле. И не знаю, хорошо ли это. Может, что соседу по палате всё-таки лучше. Однако ж, не страшно ли вам это читать? Вы и самого слова «смерть» боитесь, и вслух не произносите. Боитесь накликать? Суеверие, не более того. Придёт в означенный час. Ни раньше, ни позже. Я уже многих встречу там. Боязнь – не очень полезно.

За окном палаты шумит листвой тополь, сова заглядывает к нам, щурит жёлтый глаз, чистит перья, иногда ухает. А чуть дальше – ель. Она будет зелёной, когда облетит листва с тополя, и голые ветви приоткроют высоту небес со сверкающим крестиком самолёта, оставляющим белый след. А высотный ветер относит другие следы в сторону, изгибает, разворачивает, рвёт на куски. Теперь ничто не мешает мне наслаждаться этой красотой, никто не подгоняет, ни секундная стрелка, ни часовая, ни листы календаря. Отныне я вне времени.

Смотрите ли вы хоть иногда в небо, или хотя бы в землю?

А я, тем временем, предаюсь воспоминаниям. О чём мечталось в далёкие восьмидесятые? Боже, как близко, и как далеко! Союз крепче камня, социализм построен, скоро всем дадут по квартире и ракеты в космос прямо из центра города полетят. Вам мечтается о машине. Их немного, стоят они дорого, а очередь в автомагазин немаленькая. Хотя бы «Запорожец». Впрочем, как-то без статуса… Да и распределяют их между ветеранами. А вот «Москвич», возможно «Иж»… А если набраться смелости, то можно мечтать и о «Жигулях». «Волга» – это уже совсем недостижимо. А иномарка – сродни космическому кораблю. Впрочем, поговаривают об «Оках», «Тавриях», «Алеко», – что вот-вот материализуются и у нас. Частная машина именуется в просторечии б*ядовозкой. Статус…

А мне мечтается о тяжёлом байке, в хроме и некрашеной стали. Вы воротите нос – только колхозники ездят на мотоциклах. «Минск», «Иж», «Восход», «Тула», Урал», «Днепр»… Не то. Рабочий объём не тот, посадка не та. И спортбайки не по мне. Но свистит по пустынной Сормовской вдоль Карасунов какой-то молодой субъект на «Яве», и распахнутая рубаха треплется по ветру. Среди счастливых обладателей машин модно лепить решётку на заднее стекло, от ослепления, да мощные брызговики спереди. Ещё жёлтые противотуманки. А самые передовые снимают глушитель, услаждая спящих ночным грохотом…

Помните ли? Комсомольский микрорайон, совсем недавно отстроенный на месте частного сектора станицы Пашковской, жил вместе со мной. Родился он до меня, и надеюсь, переживёт надолго. Ничто не вечно в этом мире, и стоит где-то заброшенная Припять, и скрытый под толщей земли Хоит… При мне срыли курган, на месте которого в котловане выросли сначала бетонные сваи фундамента, а потом и кинотеатр «Горизонт». Мы гуляли с отцом по будущей стройке. С бабушкой ходили на «Навигатора». На день города перед кинотеатром шла шоу-программа с участием администрации округа, а спортивная пилотажная группа крутила над микрорайоном лихие фигуры. В последний школьный праздник 23-го февраля классом ходили на праздничный концерт. А теперь на месте кинотеатра – булдырь, то есть, простите, торгово-развлекательный комплекс, которыми наполнился мой город. На месте старых заводов, парков, скверов. И что-то не видно борцунов, устраивающих митинги протеста, как только речь пойдёт о храме. Не хозяева ли булдырей скупили их? Скоро умирать. Я больше ничего не боюсь.

Часто ходили мы и в соседнюю Пашковку. В самом центре там был старый кинотеатр «Дружба», но кино было индийское. Теперь и на его месте – тоже торгово-развлекательный комплекс. Жёлтые «Икарусы»-гармошки, из ПАТП-2, на 26-м маршруте. Полчаса – и ты в центре, конечная – прямо напротив горсовета. Рядом – Сенной базар. Улицы Будённого и Калинина забиты ларьками. На Калинина над торгующими ещё висят провода троллейбусной линии. Зато можно в выходные бродить по Красной, когда перекрыто движение. Казаки катают желающих на конях, в седле и на линейках, до самой Постовой, тогда ещё Тельмана. У горсовета разворачивается ещё и двойка, до Гидростроя, но нам туда не надо. Старые «Икарусы» – со складными дверями, новые – с поворотными. У самых новых – белые двери. У некоторых на фарах – синие светофильтры от междугородних машин. Длинные, под четыре фары. Один из желтодверных – четырёхглазый, с зелёными светофильтрами. А самый украшенный – белодверный, с короткими красными светофильтрами под две фары, и с накладными дисками колёс. На задней площадке обычно лежит запасное колесо – на техничку надежды немного. У других запасное колесо на поворотной площадке, прислонено к поручням.

Троллейбус тоже идёт в центр, но он останавливается у Вечного огня. А вот до трамвая надо добираться – либо по дамбе через Карасун в Пашковку, где проходит пятёрка, либо в другую сторону, к железной дороге, мимо школ, мимо новостроек, мимо поликлиники и подстанции «скорой помощи», мимо торгового комплекса. Там конечная четвёрки, у перекрёстка Уральской и Тюляева. Квадратные кировские вагоны со сдвижными дверями, тесные «Татры» со складными, и доходят они до университета, и до парка 40-летия Октября, и до ТЭЦ, где городской пляж. Там можно взять напрокат лодку, или водный велосипед, а речной трамвайчик «Арго» выполняет короткие рейсы по старице Кубани. С моста заядлые рыбаки спускают лески, и у меня один раз чуть не получилось зацепить их водным велосипедом. С отцом крутим педали, а с матерью и тётей купаемся недалеко от водосбросов ТЭЦ. С бабушкой и дедушкой обыкновенно катаемся на «Арго».

С тех пор всё изменилось. Помните ли?

И до чего же не люблю диалоги! На любой вопрос, на любое высказывание, мне нужно очень долго обдумывать ответ. До некоторых отгадок пришлось додумываться больше десяти лет. И теперь, только перед лицом смерти, знаю точные ответы. Но кому они нужны теперь, кроме меня?..

Ночь. Старый фонарь светит лиловым светом, вытянутая округлая ртутная колба пока живёт. Потом будет мигать, пытаясь достичь былой яркости. Потом будет чуть гореть, обозначая ещё теплящуюся жизнь, но уже ничего не освещая. И её заменят на жёлтую натриевую, как на соседнем столбе. У другого корпуса – отражатели фонарей длинные, под люминесцентные лампы. Те тоже светят лиловым, но без зеленоватого оттенка. А на дороге – ярко-белые светодиоды. Фонари… Есть в них своя магия. Одно время могли и обычные домашние лампочки вкручивать. Не очень ярко, но лучше, чем ничего. И прожектора в парках, что светят вдоль дорожек. Ничего этого больше нет, останется только на старых фотографиях. Да в умерших городах, вроде Припяти, где время остановилось. Но нет, и там оно берёт своё. Что же есть память? Что расскажем мы сыновьям и внукам об отцах и дедах? Не напутаем ли при пересказе историй, пришедших из глубины веков, и не напутали ли до нас? У кого спросить?.. Да и поймём ли ответ, если он вдруг прозвучит? И поймут ли наш вопрос?

Дом и дорога. Вот мои символы. Вечный путь и вечная цель. Поиск потерянного рая. А вам, мои любезные, ясно? Ночь. Ряды фонарей. Лиловые, белые, жёлтые. Соседи по палате спят. Ходи, пока есть возможность. Смотри, пока видишь. Слушай дыхание спящих. Думай, вспоминай. Запоминай. Во имя чего?? Кому это было нужно, кроме меня?!? Скажу вам, хотя уже всё сказано мною, ещё до медицинского приговора. И выслушано всё. И даже знаю, кто из вас, заболевши горлом, начинает всем твердить, что они сопливят, и надо срочно пить аспирин. Но сам утверждает, что абсолютно здоров.

Воспоминания комкаются, наползают одно на другое. Рвутся кусками, перемешиваются. Не то ли было и всегда? Всё выплакано пару десятков лет назад. Глаза давно сухие. Сожалеть не о чем. Письмо… О, в те годы писано их было много, моей рукою. И вами тоже. Шариковая ручка, конверт, марки. Ряды синих ящиков на первой площадке подъезда. Ключ от замка. Впрочем, вандалов это не останавливает. Газеты поджигаются, створки ящиков выламываются. А в фанерной посылке могут оказаться кирпичи. Или разбитая банка с вареньем, которую надо было бы упаковывать помягче, а то и совсем не высылать – месяц в пути не шутки. Открытки. Телеграммы. Ночные беседы на кухне по приезде. Звонок в прихожей, разглядывание в глазок, приоткрытая на цепочку дверь. Объятия. Прощания. Посидеть на дорожку. Поиск такси, чтобы ещё и не в парк. И снова – синий почтовый ящик на первой площадке.

Малая Родина… Сколько их было у меня? Много. У меня нет малой родины, есть большая. Вся моя, от полярных дней и ночей до жарких пустынь и зелёных пальм с короткими сумерками. Бескрайние степи, столь же бескрайние хвойные моря, моря пшеницы, уходящие за горизонт, высоченные горы в снежных шапках, дерзко тревожащие летучий ход облаков. Всё это моё. Я там и живу. Всё это мне знакомо. Серые квадраты микрорайонов столицы, высокие дымящие трубы, горы отвалов, морские берега и теряющиеся за горизонтом корабли.

Поезда, что идут неделю. Самолёты, что летят сутки. Из зимы в лето, и обратно. Соседи, со всех уголков великого и могучего Союза. Но большая часть из них росли так же.

Самая ранняя память. Север Одесского военного округа. Степь, перемешанная с лиственными лесами. Школа младших авиационных специалистов. Асфальтовая дорога, ведущая через гарнизон, упирается в площадку с учебной техникой. На фоне вечернего неба простёр свои лопасти гигант Ми-6. Есть и старик Ту-16, ради которого пришлось укатывать приличный участок поля. Единственный Ан-10, переоборудованный в транспортник. Они прилетели сюда, чтобы никогда больше не подняться в воздух; чтобы каждый день будущие авиамеханики возились в их внутренностях. Так чей-то скелет украшает учебную аудиторию мединститута, чтобы врачи потом спасали умирающих, продлевали жизнь. В юности о таких вещах не думаешь. Некоторые, впрочем, не думают и в старости.

Отцу досталась квартира в местном небоскрёбе. Небоскрёб этот в три этажа; две комната при общем коридоре. Есть и раковина с холодной водой. Но в туалет надо идти на улицу, и до него ещё надо дойти. Обычные двухэтажки сталинской постройки, облицованные жёлтой штукатуркой, имеют все удобства. Но это не для нас. Песочница во дворе, рядом с КПП. За забором идут машины. И мы переселяемся за забор. КПП, переход через трассу, мостик через кювет, и домики на четыре хозяина. В этой части есть детский сад, школа и солдатский клуб. И даже своя горка, с которой можно кататься зимой. Санки со складными полозьями – штука ненадёжная. Ломается один из стопоров, они постоянно валятся набок. В доме печь с плитой топится углём. Когда никого нет дома, можно засунуть газету в поддувало. Угольки падают, дырка с тлеющими краями ширится… Вспыхивает! В страхе запрыгиваешь на диван. Потом на казнь отправляется следующая газета. Вечером тянет дымком. В соседней комнате к стенке был привален узел с вещами. Покрывало начинает тлеть. Потом дару мать застрочила куском другой материи. А в конце гарнизона дорога упирается в туалет. За ним – вал, потом ров, должный прикрывать гарнизон от атаки из леса. Небольшая поляна, лесная дорога. По этой дороге мы с отцом регулярно ходим гулять на станцию. На опушке дорога уходит вдоль леса, сближаясь с узкоколейкой. Но наш путь лежит по степи, вдоль полотна. Иногда мимо проносится тепловоз, увлекая грузовой состав. В большой пруд кидаем камни. Камень медленно тонет в толстой мазутной плёнке, потом прорывает её и исчезает. Лёгкие камни остаются на месте, а тяжёлые пробивают слой сразу. Мы приходим на станцию широкой колеи, забираемся на пешеходный мост. Внизу проползает старичок ТЭ3, поднимая в нас столбы чёрного дыма. Ещё один грузовик… Станция. Ряды путей. Составы.

Кое-кто из вас, дорогие мои, некогда пугал меня на полянке за туалетом. Местные колхозники едут на тракторе «Беларусь».

– Вот едут бандиты, и сейчас они меня убьют. –

Я закатываю истерику.