Читаем Письмо из прошлого онлайн бесплатно

Annotation

Луна и ее сестра неожиданно потеряли мать. Они получили предсмертное сообщение от нее, из которого узнали, что женщина всю жизнь хранила одну тайну. Жестокий мужчина, имени которого она не называет, лишил ее чести. И она родила от него Луну… Сестры решают съездить в город, в котором их мать провела юность, чтобы больше узнать о ее жизни. Это лето откроет для них множество тайн…

Роуэн Коулман — лауреат Ассоциации романтической литературы и автор бестселлеров по версии Sunday Times и New York Times. Её книги отмечены вниманием престижного книжного клуба Richard and Judy Book Club и неоднократно получали награды в номинации «Лучший романтический роман года» по версиям различных изданий.

Роуэн Коулман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог

Послесловие

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Роуэн Коулман

Письмо из прошлого

Так вот, иногда мне удавалось поверить сразу в шесть невероятных вещей еще до завтрака! Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Пролог

Оксфордшир, 6 июня 2007 года

Я изменилась в тот момент, когда увидела лицо своей матери — впервые с той ночи, когда ее не стало. Я разрушена, я уничтожена, в один миг собственное тело стало для меня чужим.

Есть теория, что, даже просто глядя на какой-то предмет, можно изменить его природу. Что простой взгляд может изменить Вселенную и ее механизмы на квантовом уровне. Физика называет это эффектом наблюдателя или принципом неопределенности. Понятное дело, что Вселенная будет вести себя как обычно, независимо от того, наблюдаем мы за ней или нет, но я все равно не могу выкинуть все эти мысли из головы, когда у меня перед глазами на стене подрагивает размытое изображение мамы. Одна видеозапись — и все, что я знала, или думала, что знаю, изменилось навеки.

Несколько секунд назад мама сообщила мне и моей сестре, что мой папа, человек, с которым я выросла и которого люблю, — не мой настоящий отец. Весь мой мир рухнул и уже никогда не будет прежним. Но в то же время, как только мама произнесла эти слова, я поняла, что и так всегда это знала. Я всю жизнь подспудно чувствовала, как выбиваюсь из общей картины, — это чувство отдавалось эхом в каждом ударе моего сердца, в каждом повороте головы. В моих ярких голубых глазах — единственных голубых глазах во всей семье.

Все, что мне осталось, — наблюдать. Путь проложен, и я на него ступила. Я должна быть в курсе всего происходящего, пусть мой взгляд и не сможет на это повлиять. Это простая физика. Именно в таких переломных моментах и сокрыты все тайны Вселенной. Однако во всем мире не найдется формулы, которая выразила бы, что я чувствую, глядя в лицо женщины, по которой тосковала каждую секунду последние восемь месяцев.

Она сидит в саду в Оксфордшире, рядом с домом, в котором я выросла. Этот же сад прямо сейчас пышно цветет за скрипучей дверью сарая — на розах все еще видны шрамики, оставшиеся после того, как она их обрезала. Азалии, которые она посадила, все еще не раскрылись. Но тот сад, в котором она сидит на пленке, с таким же успехом мог бы располагаться где-нибудь на Марсе — такой далекой она казалась мне в этот момент. Наша мама теперь так далеко — за пределами досягаемости. Навсегда. Светло-серое платье плещется о ее смуглые голые ноги, волосы посеребрены, глаза переполнены светом. Видно старый кухонный стул, на котором она сидит, ее ступни утопают в мягкой траве. Скорее всего, она сделала эту запись поздним летом, потому что кусты рододендрона в цвету и его темные листья лакированно блестят на солнце. Возможно, она сняла это прошлым летом, когда папа наконец вылечился, — в течение нескольких кошмарных недель мы боялись, что у него рак кишечника. А значит, она уже тогда знала, что собирается сделать, — за много месяцев до смерти. Когда я думаю об этом, у меня внутри все сжимается.

— Часы на моей руке все еще идут, — говорит она, и ветер волнует ее волосы. — Но я в ловушке. По крайней мере, какая-то часть меня. Я как бабочка, которую поймали и прикололи к одной конкретной минуте, к одному часу, ко дню, который изменил всю мою жизнь.

У нее в глазах блестят слезы.

— Все остальные думали, что я живу, как и все, плыву по времени минута за минутой, но на самом деле я не двигалась, жила на повторе, пребывала в анабиозе и все время думала об одном и том же поступке… об одном… выборе.

Ее рука на секунду прикрывает лицо — кажется, она пытается сдержать слезы. А затем сглатывает и успокаивается. Когда ее руки снова опускаются на колени, она уже улыбается. Мне хорошо знакома эта улыбка: она улыбается так, когда пытается быть храброй.

— Мои прекрасные девочки. Знайте, что я люблю вас.

Она говорила нам эти слова каждый день всю нашу жизнь. То, что мы можем слышать их сейчас, пусть даже в сопровождении треска проектора, — это кажется похожим на волшебство. Я хочу поймать их и зажать в ладонях.

Она наклоняется вперед и так внимательно вглядывается в объектив, словно пытается рассмотреть меня по ту сторону. Я невольно отстраняюсь, как будто боюсь, что она может выбраться из экрана и дотронуться до меня.

— Это видео — мое прощание, потому что я не знаю, хватит ли мне мужества сказать вам это лично. Да и хватит ли вообще когда-нибудь. Но это не только прощание. Есть еще кое-что. Это мое послание тебе, Луна.

Она произносит мое имя, и мне кажется, что я чувствую ее дыхание на своей шее.

— Я не знаю, хочу ли, чтобы ты когда-нибудь это увидела и узнала даже малую часть правды. Но, возможно, только так я могу рассказать тебе и Пиа о своей другой жизни, той, которая всегда была со мной, даже когда вы и ваш папа были рядом. В этой жизни время не двигалось. Да, я думаю… сейчас настал подходящий момент, и мне хватит мужества во всем признаться.

Она встряхивает головой, слезы блестят у нее в глазах, а за спиной тени давно погибших пчел кружатся над наперстянками, собирая пыльцу над кирпичной кладкой давно заброшенного здания.

— Очень давно со мной случилось кое-что очень плохое, и я в отместку совершила нечто совершенно ужасное. И тогда в моей жизни появился призрак — он следует за мной, куда бы я ни пошла, вечно попадается мне на глаза и не дает покоя. Я знаю, знаю, что когда-нибудь силы покинут меня и я не смогу больше убегать от него. Когда-нибудь он настигнет меня и отомстит. Этот день наступит очень скоро. И если вы смотрите эту запись… — ее голос вонзился в меня, как нож, — значит, он уже наступил.

Она наклоняется так близко, что теперь мы видим лишь размытую часть ее лица, и понижает голос до шепота:

— Послушай, Луна. Если ты постараешься как следует, то сможешь отыскать меня в Бруклине. Я буду там… там, откуда так и не смогла убежать. Ищи меня в нашем старом доме, в том месте, где я выросла. Там ты найдешь меня и все остальные записи. Луна, если ты постараешься, если захочешь сделать это даже после того, что узнала, то найдешь меня. Он не отпускает меня. Я прошу, пожалуйста, найди меня!

Глава 1

Расстояние между прошлым, настоящим и будущим — это всего лишь иллюзия. Альберт Эйнштейн

7 июля 2007 года

Мы путешествуем в пузыре — моя младшая сестра, Горошинка, и я. Скрываемся в тихом прохладном салоне такси с кондиционером, в то время как перед нами с каждым новым поворотом разворачиваются незнакомые, обожженные летним зноем улицы. Мимо проскальзывают мосты и здания, и все они кажутся нам немного знакомыми — словно декорации из сказок, на которых мы выросли, безостановочно растущая карта мира, в котором мы никогда не были, но который все равно вписан в нашу ДНК.

Я часто бывала в Нью-Йорке и видела много фильмов, но Бей-Ридж и Бруклин оказались совсем не такими, как я думала. Пейзаж здесь сплошь состоял из широких дорог и низеньких двухэтажных деревянных домишек. Маленький американский городок, лежащий бок о бок с величайшим городом на земле. Со стороны кажется, что Нью-Йорк всматривается в Бей-Ридж поверх Гудзона и безразлично пожимает плечами.

В раскаленном июльском зное царит атмосфера спокойной уверенности. Ее можно разглядеть даже на лицах людей, праздно блуждающих по извилистым тротуарам. В их взгляде чувствуется врожденная убежденность в том, что это место было создано специально для них. Здесь безопасно, внешний мир на них и не смотрит. Эти люди точно знают, что об их тайнах никто никогда не узнает, — ведь они как никто другой умеют их прятать. Это место, где жизнь, любовь и смерть разыгрываются тихо, не затрагивая мировую гладь. Иногда даже кажется, что, как только вы пересекаете Бруклинский мост, время начинает идти по-другому. Медленнее.

Это мир, в котором выросла наша мама. И от которого навсегда сбежала. Нам и в голову не могло прийти, что однажды сюда вернемся именно мы. Официально мы здесь для того, чтобы наконец заявить права на ее имущество и продать ее старый, заколоченный и заброшенный дом. Мама владела им совместно с сестрой, но они не разговаривали тридцать лет. Когда вокруг этого дома вращался весь ее мир.

Но на самом деле — и это большой секрет! — мы прибыли сюда, потому что нас попросила об этом мама. Она попросила нас найти какие-то зацепки о моем настоящем отце, хотя один факт его существования казался мне сущим бредом.

— Она могла и ошибиться, — сказала Горошинка сразу же, как только закончилась пленка. Пыль все еще встревоженно кружилась в луче отцовского проектора, который мы тайком стащили. — Я имею в виду, момент был трудный, вот она и нафантазировала. И высказала всю эту жуть, не подумав, вот и все.

— Да, — медленно проговорила я. Ее слова пропитывали меня, проникая в каждую клетку. — Да, может быть, и так… но…

Я взглянула на сестру и тут же поняла, что и она наконец-то заметила то, о чем я всегда знала. Мои яркие голубые глаза. Единственные голубые глаза во всей нашей семье. Во всех поколениях.

— Но ты все равно должна выяснить, правда это или нет, — закончила за меня Горошинка. — Они так любили друг друга, особенно тогда, когда она уехала из Бруклина и бросила свою семью, только чтобы быть с папой. Не верю, что мог быть какой-то другой мужчина, в этом просто нет смысла… но даже если он был, это ничего не меняет! Ты — это все равно ты. Ты все равно все та же Луна и всегда ею будешь!

Откуда ей знать, что я всегда чувствовала себя немножко чужой в собственной семье? Всегда чувствовала, что выбиваюсь из общей картины. И мамины слова странным образом расставили все на свои места.

Папа тоже хотел поехать с нами, но мы уговорили его остаться. Даже сейчас, спустя много месяцев, он не пришел в себя после смерти мамы. У него все еще прыгало давление, и врачи посоветовали ему воздержаться от перелетов. О пленке мы ему не сказали, хотя и могли бы. Думаю, я просто понимала, что эта новость его ранит. Поэтому мы убедили папу остаться дома, под опекой друзей, и предоставить нам возможность разобраться со всеми бумагами. А еще, возможно, раскрыть парочку секретов и получше узнать ту часть меня, которая была так похожа на маму и искренне верила, что найдет ее в Бруклине.

Ее сестра, Стефани, хотела продать дом сразу же, как только их отец, наш дедушка, умер в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Наш почтовый ящик был до отвала забит письмами от адвокатов. Я не знала, о чем в них идет речь, но видела, как от одного только вида конверта со штемпелем авиапочты мамины руки начинали дрожать. Она отказывалась продавать дом и была непреклонна. У нее были на то причины, мы их не знали, но какими бы они ни были, возможно, все дело было в том, что она хотела завещать свою половину дома Горошинке и мне. И вот теперь, именно в тот момент, когда это было так нужно, мы могли получить много денег.

Съездить в Бей-Ридж, выставить дом на торги — и вырученных средств хватит, чтобы поставить мою сестру на ноги, и на этот раз навсегда. А я, возможно, смогу найти здесь ответы на вопросы, которые всегда меня мучили, пусть даже я и не знала наверняка, что это за вопросы.

Пиа, или Горошинка, — я называю ее так с тех пор, как она появилась на свет, — очень нервничает, ее пальцы подрагивают на коленях, ногти обломаны и обкусаны, а костяшки сбитые и припухшие, но не после драки на кулаках, а после самой настоящей битвы. Эти шрамы — результат отчаянной битвы с желанием напиться или наглотаться таблеток. На ее счету двадцать четыре года жизни и восемь недель трезвости. В прошлый раз ей удалось продержаться восемнадцать месяцев. Я уже думала, что она смогла себя перебороть, но затем внезапно умерла мама, и это стало для нас ударом. Я боролась за Горошинку изо всех сил, пыталась спасти ее от цунами горя и ужаса, которое двигалось прямиком на нас, грозясь раздавить. Тогда моих сил не хватило.

Но на сей раз я не подведу свою сестренку.

Я смогу ее уберечь. Если я сосредоточусь на реальности, на том, что действительно важно, я смогу ее спасти.

Я удерживаю камеру на бедре и сжимаю ее подрагивающую руку. Горошинка оглядывается и смотрит на меня сквозь розовые очки в форме сердечек, которые купила в аэропорту. А потом опускает взгляд.

— Зачем ты вообще взяла с собой это старье? — Она кивает на старенькую отцовскую камеру «Pentax», ту самую, в объектив которой он впервые увидел нашу маму. — На eBay за нее и пятидесяти фунтов не дадут. Однажды я уже пыталась ее продать. Теперь, знаешь ли, все снимают на цифру.

— Да я знаю, но это ведь больше чем просто камера, это… память. Маленький кусочек маминой и папиной истории. К тому же мне нравится снимать и смотреть на мир в объектив. Я подумала, что могла бы поснимать в тех местах, где снимал папа, воссоздать для него его же фотографии. Пусть он и не смог поехать с нами, зато его камера смогла. Я подумала, что ему это понравится.

— Понравится, — кивнула Горошинка. — Ты должна была стать фотографом, а не ученым, ты слишком творческий человек, чтобы быть ученым.

— Я физик, — напоминаю я. — Многое из того, что я делаю, — это искусство. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто мне прямо очень-очень хочется набухаться, или накуриться, или все сразу, — говорит она. — Но потом я просыпаюсь, и все как всегда. Ничего нового.

Несколько мгновений мы едем в тишине.

— А ты как? — наконец спрашивает она. — Я имею в виду… на самом деле.