Читаем Письмо онлайн бесплатно

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ К. М. СТАНЮКОВИЧА.

Том XIII

Издание А. А. Карцева.

Москва.

Типо-Литог. Г. Я. Простакова. Москва Балчуг, д. Симон. монаст.

1900.

В прелестное теплое декабрьское утро 186* года, русский военный клипер «Чародейка», направлявшийся в Тихий океан, после бурного перехода из Шербурга и изрядной «трёпки» в «Бискайке», как называл старший штурман Бискайский залив, бросил якорь на открытом со всех сторон Фунчальском рейде на острове Мадера.

Был мертвый штиль, и клипер слегка покачивало на лениво-колыхавшейся океанской зыби.

Часа через два после того, как «Чародейка» стала на якорь и большая часть офицеров съехала на берег, из русского консульства привезли почту из России.

Разбирая в своей большой, светлой, щегольской капитанской каюте казенные пакеты, письма и пачки газет, командир «Чародейки», капитан-лейтенант Сергей Михайлович Вершинин, смуглый брюнет лет тридцати пяти-шести на вид, только-что жадно прочитавший письмо любимой жены и бывший, вследствие этого, в приподнято-умиленном настроении, внезапно побледнел, словно бы нежданно-негаданно увидал вдруг на ходу под носом своего милого клипера отвесную скалу или грозные седые буруны и, как лихой опытный моряк, понял сразу, что «Чародейке» спасенья нет.

Его красивое сухощавое лицо, серьезное и мужественное, опушенное черными, чуть-чуть начинавшими серебриться бакенбардами, омрачилось выражением недоумения, ужаса и страдания. Темно-карие, острые, как у ястреба, глаза, обыкновенно уверенно-покойные и даже слегка надменные во время штормов, расширились, загораясь беспокойно-гневным огоньком, нижняя губа вздрагивала, открывая ослепительно белые зубы. Вздрагивали и тонкие, длинные, с твердыми заостренными ногтями пальцы правой руки, которые крепко держали, словно бы что то ненавистное и страшное, небольшой, но веский конверт, заключавший в себе, как казалось наощупь, несколько листков письма и фотографическую карточку и адресованный на имя мичмана Бориса Константиновича Огнивцева, начальника пятой вахты на «Чародейке».

Взгляд Вершинина впился в этот нетвердый, несомненно женский почерк, и из груди моряка вырвался вздох не то скорби, не то гнева.

Так прошло несколько секунд. Слишком взволнованный, Сергей Михайлович, казалось, растерялся и не мог сообразить, что ему надо сделать.

А что-то сделать было необходимо. Он это чувствовал.

И Вершинин, наконец, понял. В лице его появилось удовлетворенное выражение человека, принявшего решение, и по губам скользнула торжествующая улыбка.

Не выпуская из пальцев конверта, словно бы боясь расстаться с таким важнейшим для него в эту минуту предметом, от которого зависело что-то необыкновенно значительное, Вершинин левою рукой вынул из бокового кармана расстегнутого белого кителя надорванный конверт, к котором был лишь один, написанный разгонным почерком, листок, и стал сравнивать почерки на конвертах, вглядываясь в каждую букву того и другого адресов с сосредоточенно-упорным и вместе с тем боязливым вниманием эксперта, от показания которого зависит приговор ему самому.

Почерк, на письме, адресованном «этому мерзавцу», как мысленно назвал Вершинин мичмана, до этой минуты пользовавшегося особенным расположением своего капитана, казалось, был другой, хотя некоторые буквы были удивительно схожи.

Но зато самый конверт.

Этот небольшой конверт, поднявший в душе моряка бурю, ужаснее для него всяких штормов на море, был точно такой, как и полученный им.

Тот же формат, та же толстая матовая английская бумага и, главное, тот же крепкий, раздражающий запах любимых женою духов: «Peau d'Espagne», внезапно вызвавший в Вершинине образ очаровательной маленькой женщины с манящими русалочными глазами.

Охваченный жгучей ревностью, моряк почти не сомневался, что держит в руках письмо жены.

«И как легко убедиться в этом… Стоит только…»

Эта мысль неожиданно озарила его голову, на мгновенье овладела им, и он уже поднял другую руку, чтобы вскрыть чужое письмо.

— Фу, подлость! — брезгливо вдруг прошептал капитан.

И, чувствуя отвращение и стыд, он швырнул письмо на стол и подумал:

«Этого еще не доставало!»

Когда первый, мучительно острый захват ревности прошел, Вершинину очень хотелось убедить себя, что его подозрения неосновательны.

«Точно не может быть такого же конверта и таких-же духов и у другой женщины!» подумал он и несколько успокоился.

Но это продолжалось несколько мгновений.

В возбужденной голове капитана вихрем проносились мысли о жене, и ревнивые подозрения относительно письма снова терзали бедного моряка.

Вершинин не обманывал себя.

Действительно, эта обворожительная Маруся, сводившая с ума всех мичманов в Кронштадте и на которой Вершинин женился три года тому назад, потерявши голову и точно опьяневший после флирта с ней, подавала поводы к ревности..

А Вершинин любил свою Марусю безумно, мучительно. Любил и порой ненавидел ее за то, что она его мучила, и за то, что он сделался ее рабом. Он ревновал ее, скрывая перед ней из самолюбия муки ревности, и сам приводил в дом молодых мичманов, так как Маруся скучала без поклонников. Он верил и не верил ей; до сих пор сомневался, любит ли его Маруся серьезно или только терпит, позволяя любить себя, торжествующая, что обратила в рабство человека, не признававшего власти женщины, и через три года влюблен был в жену еще сильнее, чем прежде, когда был женихом.

Маруся знала силу своих чувственных чар и умела ими пользоваться. Эти чары и заставили главным образом Вершинина жениться быстро, не узнавши характера будущей своей жены.

С той поры Вершинин почувствовал себя словно бы выбитым из колеи. Жена овладела им всецело. Жизнь без нее казалась невозможной. Человек необыкновенно привязчивый и страстный, до встречи с Марусей не испытавший захватывающего чувства, он любил свою Марусю со всеми ее недостатками и надеялся, что под его влиянием недостатки эти сгладятся, и она будет желанной женой и верным товарищем.

Но время шло. Влияния Вершинина не было ни малейшего, и жизнь с Марусей была для него сплошным мучительным беспокойством ревнивых терзаний и страха потерять эту маленькую, грациозную, как кошечка, изящную и хорошо сложенную женщину, с темно-каштановыми волосами, с большими серо-зелеными глазами, быстро менявшими выражение, безвольную и в то же время упрямую, умную, отзывчивую и скрытную, ленивую и праздную, веселую и, порой, тоскующую, что она никому не нужна и никому не может дать счастья.

Маруся далеко не была хороша собой. Черты ее лица были неправильны, но в нем — этом подвижном, выразительном лице, с родинками на щеках, с круглым, нежным подбородком и рядом мелких зубов, видневшихся из полураскрытых сочных губ — и особенно в больших глазах, опушенных длинными ресницами, было что-то манящее, мягкое и в то же время насмешливо-лукавое и самоуверенное.

Вершинин сознавал унизительную мучительность своей жизни, отравленной постоянной ревностью, но он все забывал, все прощал из-за счастья обладания своей Марусей.

Порою он приходил в ужас при мысли, что жена его не любит и во время его летних плаваний занимается с кем-нибудь флиртом так же охотно, как занималась и с ним, когда он был женихом. И тогда у него закрадывалась даже мысль оставить жену.

Но достаточно было ее улыбки, ее взгляда, полного ласки и неги, и Вершинин, которого все знали как человека сильной воли и решительного характера, дивился, как могла прийти ему в голову такая дикая мысль. И он не только не думал об оставлении жены, но не спрашивал никаких объяснений, скрывая втайне свои муки ревности.

И что это была за каторга — видеть в доме у себя постоянно поклонников жены, видеть, как она оживает с приходом гостей, не обращая ни малейшего внимания на мужа: нравится ли ему это или нет?

Вершинин знал, что Маруся любила, чтобы за нею ухаживали, и не только ухаживали, но чтобы влюблялись в нее основательно, и охотно слушала признания, вызванные ее же кокетством, далеко не разборчивым. Ее тщеславию льстило поклонение, и когда влюбленный, которому она как будто подавала какие-то надежды вместе с молчаливым позволением целовать ее красивые, надушенные руки, окончательно терял голову, ей доставляло удовольствие мучить своего поклонника, жалея его и говоря, что она никак не ожидала, что это «серьезно», и что сама она нисколько не увлечена.

— И вы лучше сделаете, если перестанете ходить ко мне… Простите, если невольно причинила вам неприятность! — оканчивала обыкновенно Маруся, когда поклонник начинал предъявлять дерзкие требования или начинал надоедать ей своим глупым видом, какой обыкновенно бывает у влюбленных.

Такое отношение к людям возмущало Вершинина. Он знал, что один недалекий мичман чуть было не пустил себе пулю в лоб из-за Маруси, а один женатый солидный капитан І-го ранга запил горькую.

Вершинин пробовал с ней говорить об этом. Она, смеясь, объясняла его негодование ревностью. Она не виновата, что в нее влюбляются и что находятся сумасшедшие, готовые стреляться или пьянствовать. А ей интересно наблюдать людей. Что в этом дурного?

— Или ты хочешь меня держать взаперти, чтобы я никого не видела? — иронически спрашивала Маруся и прибавляла: — Тогда я сбегу от тебя… Люби меня, какая я есть, или брось меня, если, по твоему, я гадкая.

И она глядела на мужа вызывающе обворожительным взглядом.

Тот покорно смолкал, уверяя ее в своей любви.

— Еще бы ты смел не любить! — властно говорила Маруся с торжествующей улыбкой и милостиво протягивала губы.

По временам в голову Вершинина закрадывалась мысль, что у жены есть любовник.

И он пытливо заглядывал в ее глаза. Но ее «русалочные» глаза не разрешали сомнений и ничего не говорили. Она хоть и не выказывала мужу знаков особенно-нежной любви, но всегда была с ним мила, ласкова, внимательна и не противилась его ласкам.

И Вершинин снова верил и думал, что его жена, по крайней мере, не изменяет ему, и он один пользуется счастьем ласкать свою Марусю.

Но какое-нибудь холодно-равнодушное замечание в ответ на его горячие признания, усталый, скучающий взгляд при нем и оживление при других, и Вершинин еще зорче следил за Марусей и, казалось, тем более любил ее, чем менее был в ней уверен.

Детей у них не было, и это огорчало Вершинина.

«Будь дети, она не вела бы такой праздной, пошлой жизни, не проводила бы целых дней в болтовне с поклонниками, кокетничая с ними», не раз думал Вершинин.

Когда на нее находили припадки тоски, и он видел эти грустные, казалось, полные отчаяния, глаза, он бесконечно жалел жену и придумывал, чем бы занять ее, чем наполнить ее жизнь. В ту пору возбуждения, охватившего общество, мало ли было дела!

И Вершинин как-то предложил Марусе заниматься в воскресной школе.

Она удивленно взглянула на него и не без иронической нотки в голосе кинула:

— Исправлять меня хочешь?

— Занять тебя чем-нибудь хочу, Маруся.

— Разве я на что нибудь способна?

— Ты? Моя умница?

— А ты разве во мне умницу ценишь, Сергей?

— Еще бы!

— Едва-ли! — промолвила она в каком-то грустном раздумье. — И не поздно? — прибавила она.

— Что поздно?

— Приурочить меня к какому-нибудь делу?

— Попробуй, Маруся! Попробуй, родная! — с необыкновенной нежностью говорил Вершинин.

— И ты думаешь, что от этого ты будешь счастливее? — спросила Маруся, взглядывая на мужа взглядом, в котором было больше жалости, чем любви.

— Я и без того счастлив, Маруся… А вот ты…

— Я не жалуюсь! — перебила молодая женщина. И, минуту спустя, проговорила: — Что ж… Попробуем воскресную школу…

Она вначале ретиво принялась за дело, но скоро ей это надоело.

— Скучно, не захватывает всю! — объяснила она мужу. — И ничего путного из меня не выйдет!

И снова вела прежнюю жизнь: читала французские романы, проводила время с поклонниками, искала развлечений, пока не наступали дни, когда она, словно бы понимая пустоту своей жизни и свою безвольность, хандрила одна в своем уютном кабинете, не принимая никого.

Но проходил день, другой, и Маруся становилась прежней легкомысленной женщиной, главное занятие которой была игра с поклонниками, причем не было даже и особенно тщательного выбора. Кружок молодых людей, бывавших у Маруси, был далеко не блестящий. За то Маруся играла в нем первенствующую роль по своему уму и это ее тешило.

Вершинин часто запирался у себя в кабинете и терзался ревностью в одиночестве. Эти вечные гости, это торчание какого-нибудь мичмана с утра до вечера возмущали его, но он молчал, зная, что малейшее его замечание будет принято женой, как стеснение ее свободы и как ревность, и Маруся, чего доброго, оставит его.

В последнее время к Вершининым стал ходить мичман Огнивцев, имевший в Кронштадте репутацию либерала, умницы и литератора. Он напечатал в одном журнале горячую статейку о позоре телесного наказания, за которую отсидел две недели на гауптвахте и обратил на себя внимание. Маруся увидала его на вечере в клубе, попросила представить его себе и пригласила бывать. Вершинин, знавший Огнивцева, рад был этому знакомству.

— По крайней мере, не глупый молодой, человек и славный… Только горячка!.. — говорил он жене.

Огнивцев при первом же визите начал с того, что стал громить отсталость молодой женщины. Не без насмешливой бойкости и не без пылкого красноречия, значительно подогретого, вероятно, привлекательностью Маруси, доказывал он пустоту ее жизни в такое время, когда все должны жить сознательно и приносить пользу освобожденному народу по мере своих сил, и, разумеется, советовал прежде всего быть развитой женщиной и для этого читать хорошие книжки.

Хотя он был несколько дерзок, этот двадцатипятилетний, жизнерадостный, пригожий, безбородый мичман с темно-русыми, кудреватыми волосами, маленькими усиками, живыми, как у мышонка, карими глазами и с таким запасом здоровья, сил и надежд, с такою верою в скорое наступление на земле царства правды, добра и всеобщего благополучия, что хоть отбавляй, — тем не менее Маруся не только не рассердилась на мичмана за то, что он ей наговорил дерзостей, не сказавши ни одного комплимента, и за то, что он безбожно надымил в гостиной, куря папироску за папироской, а, напротив, обрадовалась новому, неглупому гостю, живому, увлекающемуся и, казалось, искреннему, и когда он, просидевши почти час, не переставая болтал на цинические темы, сорвался с места так же стремительно, как и сел, Маруся подарила мичмана чарующим взглядом и, крепко пожимая его руку, просила его почаще заходить, когда вздумается.

— Если только вы не боитесь соскучиться с такою отсталой женщиной, как я! — прибавила она с лукавой улыбкой.