Читаем Пирсинг онлайн бесплатно

Маленькое живое существо спало в своей кроватке. «Как лабораторный зверек в клетке», — подумал Кавасима Масаюки. Он прикрыл ладонью настольную лампу, чтобы свет падал только на силуэт ребенка, оставляя комнату в темноте. Наклонившись пониже, он прошептал: «Быстро уснул». Когда беременность Йоко подходила к концу, и он все больше осваивался с ролью будущего папаши, его стало одолевать беспокойство: не будет ли ребенок плохо спать? Сам Кавасима с начальной школы страдал бессонницей, а ведь в жилах ребенка, однако, текла его кровь. Он слышал, что это нормально для новорожденного — спать беспрерывно целый день; если на то пошло, некоторые специалисты вообще говорят, что сон — это работа маленького человека. Что может быть ужаснее младенца, страдающего бессонницей?

Он бесшумно повернулся и посмотрел на Йоко, лежащую рядом с ним на двуспальной кровати. Ее ровное дыхание свидетельствовало о том, что и она мирно спит.

Кавасима проделывал это каждую ночь: вставал и разглядывал ребенка, пока жена спит Десять ночей подряд, если быть точнее. Это случалось сразу после двенадцати, и, поскольку Йоко вставала каждое утро спозаранку, чтобы подготовиться к занятиям, она, похоже, никогда ночью не просыпалась. Крепкая здоровая женщина двадцати девяти лет от роду, по профессии кулинар, Йоко и знать не знала о таких вещах, как бессонница. Когда они поженились, она оставила работу в крупной пекарне и стала давать уроки по искусству приготовления пиши соседям прямо в их однокомнатной квартире. Ее занятия по выпечке хлеба и готовке пасты пользовались огромной популярностью. Сейчас у нее были десятки учеников — от домохозяек и школьниц до пожилых вдовушек и даже мужчин средних лет. Она давала уроки почти каждый день, только дважды в месяц беря оговоренный выходной, и вся квартира, включая их спальню, пропиталась масляным запахом, который для Кавасимы символизировал счастье, Маленькой Ри (имя дано было в честь матери Йоко) исполнилось четыре месяца, и Йоко как-то ухитрялась приглядывать за ней и при этом не выбиваться из графика занятий. Не лишним оказалось то обстоятельство, что большую часть ее учеников составляли женщины и они всегда горели желанием помочь ей с ребенком.

Кавасима на мгновение выключил лампу и уставился на бледный лунный луч. пробивавшийся в просвет между занавесками. Узкая полоска света достигла кроватки, скользя по розовым пеленкам и по карману вельветовых брюк Кавасимы. В детстве он очень любил сидеть в комнате, освещенной только луной, рисуя себе картину: длинная узкая дорога, уходящая в никуда. Погрузившись в воспоминания, он осторожно, чтобы не поранить палец, вынул из кармана куртки нож для колки льда. Держа его за рукоять правой рукой, он легонько потянул левой за детское одеяльце. Обнажилась шейка дочери и часть ее груди, белее и мягче того хлеба, который пекла Йоко. Кавасима повернул лампу и направил свет от нее на грудь дочери. Ему показалось, что аромат свежего хлеба вдруг усилился, смешавшись с другим запахом, который он не мог распознать. Он не замечал, что на его лбу и макушке выступил пот, пока капля не упала на одеяльце. Обогреватель у стены напротив еле-еле отапливал комнату. Острие ножа чуть заметно дрожало. Еще одна капля стекла со лба Кавасимы в уголок его глаза…

«Неприятно, — подумал он и зажмурился. — Не знал, что потею. Никогда этого не чувствовал. Как будто это не я истекаю потом, а моя восковая фигура, незнакомец, выглядящий совсем как я. Черт побери!»

Открыв глаза, Кавасима обнаружил, что его зрение, слух и обоняние слились воедино, и сейчас ощутил какой-то хлопок и запах едкого дыма. Будто жгли что-то органическое. Волосы или ногти, к примеру.

Не дыша, он прохрипел:

— Только не это.

Так всегда начиналось: сперва он потел, затем этот ужасный запах паленого. Потом внезапное чувство изнеможения и, наконец, неописуемая боль. Как если бы воздух превратился в иглы и начал колоть его. Боль распространялась по телу, как мурашки при ознобе, — и вот он уже чуть не кричал. Временами глаза его застилал белый туман, и он почти видел, как воздух превращается в иглы.

«Тише, успокойся, — говорил он себе. — Расслабься. С тобой все в порядке. Ты уже пришел в себя, ты не сделаешь ей ничего худого. Все будет хорошо».

Сжав нож, чтобы тот не так дрожал, Кавасима приложил его кончик к щеке ребенка. Всякий раз, когда он рассматривал этот инструмент, это легкое, блестящее стальное орудие, завершавшееся зауженным острием, он недоумевал, зачем такие предметы вообще нужны: «Если он предназначен, только чтобы раскалывать лед, дизайн должен быть совершенно иным. Люди, которые делают и продают такие штуковины, ничего не понимают. Они не понимают, что некоторых из нас бросает в пот от сияния этой заостренной вещицы».

Губы ребенка шевельнулись без всякой видимой причины. Такие маленькие, что и на губы-то не похожи. Крошечные сосудики под персикового цвета кожицей, покрытой нежным пушком, окрашивали румянцем ее щеки. Кавасима потрогал этот пушок сперва пальцем, а потом острием своего инструмента.

«Все действительно в порядке, я не причиню вреда ребенку».

И только он подумал об этом, тишину нарушил голос Йоко:

— Что это ты делаешь?

Все его тело содрогнулось, и кончик ножа чуть оцарапал щечку ребенка. Кавасима отвернул лампу и медленно выдохнул. Взглянув на лицо жены, он стал засовывать нож в карман. Она полусидела на кровати, опершись на локоть.

— Я разбудил тебя? Извини. — Он на цыпочках подошел к ней и нагнулся, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Который час? — спросила она.

— Половина второго.

— Ты смотрел на Ри?

— Да. Я не хотел разбудить тебя. Ты устала, спи.

— Ты все еще работаешь?

— Материал для проспекта в основном подобран. Нужно только наметить слайды. Они украсят презентацию.

Йоко снова легла в постель и погрузилась в сон, прежде чем он успел договорить. «Слава богу. Не поздоровилось бы мне, если бы она включила свет, чтобы сходить в туалет или попить воды. Она обнаружила бы, что я весь в поту, а может быть, заметила бы кончик ножа, торчащий из кармана».

Кавасима спрятал нож для колки льда в кухонный шкаф, умылся в ванной под краном и прошел в гостиную. Он сел за стол и стал ждать — тщетно, — пока утихнет сердцебиение. В горле пересохло, и он было подумал о выпивке, но тут же отогнал эту мысль. Он не позволял себе прикладываться к бутылке в такие минуты потому что знал, что в итоге сбросит некие цепи, нечто держащее его в узде, это поможет ему расслабиться лишь на краткое мгновение, а потом он потеряет власть над собой. Он будет пить, пока не потемнеет в глазах, и ничего не будет помнить на следующее утро.

Кавасима огляделся, стараясь дышать глубоко и размеренно. Они с женой по-прежнему называли комнату гостиной, но на деле это был рабочий кабинет для них обоих. Здесь не было ни дивана, ни стульев, только тяжелый деревянный стол в форме буквы «L» занимал больше половины помещения. Это чудище, привезенное из Швеции, за которым можно было расположить разом восемь-десять месящих тесто учеников, являлось любимым имуществом Йоко. Это был свадебный подарок Кавасимы, и ради него он опустошил свой банковский счет.

Он и сейчас относился к Йоко так же, как тогда: сам не мог поверить, что ему довелось встретить такую женщину, влюбиться и жениться на ней.

Они были ровесниками. Они встретились шесть лет назад в начале лета в картинной галерее Гиндза на открытии выставки французского художника-абстракциониста русского происхождения по имени Николай де Сталь. В Японии он был известен мало, и, хотя было субботнее утро, посетителей, кроме них двоих, не наблюдалось. Йоко заговорила первой.

— Вы художник? — спросила она.

Под мышкой у Кавасимы виднелся альбом для рисунков.

— Да, рисую кое-что…

Она носила очки в кремового цвета оправе, ей они шли, но он не мог заставить себя не думать, что без очков она может быть еще симпатичнее. Они вместе вышли из галереи и отправились в кофейню со стеклянными стенами, откуда открывался вид на улицу Гиндза. Он заказал двойной эспрессо. а она яблочный чай и фирменный сырный кекс. Солнце мягко сочилось сквозь шторы, и на каждом столике стояла ваза с орхидеей. От Йоко вкусно пахло. Сквозь запах ее духов Кавасима различал другой — тогда он еще не знал, что это аромат свежеиспеченного хлеба. Он только чувствовал, что он нравится ему потому, что ему симпатична эта девушка и ему легко с ней. (И наоборот, если его раздражало чье-то общество, даже окружающие запахи начинали бесить.) Йоко медленно ела кексик. одновременно листая альбом Кавасимы. В какой-то момент на страницу упала крошка, и она осторожно смахнула ее уголком салфетки. Все, что она ни делала, наполняло его счастьем.

Они начали встречаться раз в неделю — ужинали вместе, ходили в музеи или в кино. Кавасима работал на дизайнерскую фирму, а в свободное время рисовал. На всех его рисунках были изображены узенькие тропки в лунную ночь; больше ничто его не интересовало. Но как-то раз, ближе к концу лета, он сделал карандашный набросок портрета Йоко. Когда на следующем свидании Кавасима показал ей рисунок, она впервые пригласила его к себе. И там. поколебавшись, сделала нелегкое признание: годом раньше она встречалась с человеком старше себя, из фирмы, в которой работала. и в день, когда они расстались, она приняла горсть снотворных таблеток и попала в больницу. Что он думает о женщине, которая способна на такое? Кавасима ответил, что это не кажется ему чем-то особенным (так оно и было):

— Кто из нас время от времени не хочет умереть?

Вскоре они съехались. Они жили вместе уже шесть месяцев, когда однажды, морозной зимней ночью, Кавасима проснулся и вскочил с кровати, истекая потом, пропитавшим все одеяло. Проснувшаяся Йоко тревожно спросила его. все ли с ним в порядке, но он смог ответить только, что ему необходимо прогуляться. Натянув на себя кое-какую одежду, Кавасима вышел из дому. Вернувшись два часа спустя, он поведал ей нечто, о чем не упоминал никогда прежде:

— Иногда со мной такое бывает. Впервые это случилось в детстве, но я не знал, как это называется, пока не вырос и не нашел объяснение в книгах по психологии. Там это называется pavor nocturnus — ночные кошмары. Когда я был маленьким, было еще хуже. Я просыпался в страхе и вскакивал с постели. Как сегодня, только при этом еще и кричал во все горло. Иногда я бегал кругами по комнате, не знаю, минуты две или три. Потом ничего не мог вспомнить: не только то, что меня так испугало, но и кто я такой. Людей вокруг себя тоже не узнавал, казалось, будто они герои моих кошмарных видений. Это было так жутко, так жутко. Сейчас это уже не так страшно. Я имею в виду что я больше не забываю, кто я такой. И сегодня, например, я понимал, что это ты обращаешься ко мне, спрашиваешь, что случилось.

— Тогда почему ты один-одинешенек умчался невесть куда? Почему не дал мне поддержать тебя?

Кавасима покачал головой:

— Я всегда предпочитаю, чтобы, когда я теряю власть над собой, рядом со мной никого не было. Лучше остаться где-нибудь наедине с собой и глубоко дышать, пока не успокоюсь.

Кавасима решил здесь и сейчас рассказать Йоко всю правду — за одним исключением: он не упомянул, как однажды, девятнадцати лет от роду, ударил одну женщину ножом для колки льда. Он не хотел вдаваться в подробности отчасти потому, что память его смутно и расплывчато воспроизводила этот эпизод, отчасти потому, что боялся испугать Йоко. Он не хотел потерять ее.

— Я предполагаю, что стоит за этими ночными кошмарами… Думаю, вот в чем дело: когда умер мой отец — мне было четыре года, — мать начала поколачивать меня. Она чуть душу из меня не вытрясла. Отца я совсем не помню, только неясное воспоминание осталось о том, как он возил нас на машине. И знаю, что машина у него была, потому что мать описывала отца как дурачка, внесшего сполна платежи за машину, которая оказалась ему не по средствам. Я уже много лет не видел мать, но, когда мы встречались в последний раз, на выпускном вечере после окончания школы, она сказала мне, что так со мной обращалась, потому что я напоминал ей его, то есть отца моего, этого дурачка. Я боялся побоев, потому что это было на самом деле больно, но я всегда считал, что она делает это, потому что я действительно плохой ребенок. Однако самое гибельное во всем этом то. что к такому обращению можно себя приучить. Ты внушаешь себе, что бьют не тебя, а кого-то другого. Если как следует сосредоточиться, ты можешь попасть в такое место, где уже не ощущаешь боли. Не раз она била меня без предупреждения, что было особенно тяжело, поэтому я старался быть наготове все время. Я постоянно напоминал себе: «Сейчас мама меня побьет. Сейчас мама меня побьет…»

Но что особенно меня беспокоило — это что она била меня одного. На моего младшего братика она ни разу руки не подняла. Жили мы, как ты знаешь, в этом маленьком городке среди бамбуковых зарослей, и ближайшим более или менее крупным городом был Одавара. В Одаваре находился большой универсальный магазин, с аттракционами для маленьких детей на первом этаже. Мы несколько раз ездили туда втроем, но, когда мне исполнилось пять или шесть лет, мать стала запирать меня дома, а с собой брать только брата. Однажды я выскочил в окно и побежал за ними, однако она приволокла меня обратно домой и привязала к крану в ванной. Я помню это слишком отчетливо, будто вчера было. Я уснул прямо на кафельном полу, а когда проснулся, было уже темно, и я увидел за окном узкую пустую дорогу, ведущую прочь…

Вскоре после этого я, по ходатайству учителя средних классов, был помещен в приют для детей, подвергающихся жестокому обращению, и там начал рисовать. Сначала не рисовал ничего, кроме узкой тропинки в ночи. Раньше я тебе об этом не рассказывал…

Кавасима опустил голову: Йоко взяла его за руку и сжала ее.

Поженились они через год и восемь месяцев после встречи на Гиндзе. Йоко сказала своим родителям, что из-за убеждений, которые разделяет и ее жених, она не хочет устраивать никакой свадебной церемонии, и те неохотно согласились. Но дело было не в убеждениях. Она знала, что Кавасима не может простить свою мать и младшего брата, и не хотела ставить его в неловкое положение.

— Я провел в приюте больше двух лет, — продолжил Кавасима, — а потом стал жить с бабушкой по отцовской линии. Когда закончил школу, мать, сам не знаю почему, пришла просить у меня прощения. Конечно, это было очень эгоистическое покаяние, тем не менее извинение. Потом она спросила: «Ты прощаешь меня? Ты прощаешь свою мать?» Я машинально кивнул, а затем вдруг что-то вспыхнуло во мне. и я ударил ее по лицу со всего маху. Это был единственный раз в жизни, когда я ее ударил.