Читаем Пирамиды Астрала онлайн бесплатно

«Если бы только знать, чем обернется тот случай с подопытной собакой, и куда нас всех занесет… какими жертвами за это придется заплатить, и как это перевернет наше представление о мире… Если бы только знать все заранее!» — думал биолог, сидя на веранде старой дачи своего приятеля-медика.

За окнами тихо шуршал осенний моросящий дождь. В доме пахло сыростью. Надо было растопить печь или хотя бы притащить с чердака электрообогреватель, но всем телом владела такая лень, что даже не возникало желания просто пошевелить рукой. Эта апатия уже месяц повсюду преследовала его. Вот и сейчас он уже два часа сидел на колченогом стуле посреди неприбранной комнаты и ничего не делал, а воспоминания продолжали упорно лезть в голову.

Прошел месяц, как они, спрятав генераторы, пытались забыть события последнего полугода. Он приехал, чтобы проверить, все ли здесь в порядке без присмотра хозяев, и только сейчас понял, как скучает по своим друзьям, оставшимся за порогом. Мир стал обыденно-серым, но душа никак не хотела соглашаться с этим фактом.

Так, сидя посреди пустой комнаты и вспоминая удивительные события, он вдруг почувствовал, что с ним что-то происходит. Постепенно внутри него начала подниматься какая-то отчаянная сила — то ли из духа противоречия, то ли это, наконец, кончилась апатия, и пора было начинать жить дальше. Он встал… даже притопнул, стряхивая воспоминания: «Не надо себя обманывать! Все равно, чего бы ни стоили все прошлые события, он поступил бы также. Просто, все происшедшее настолько невероятно и великолепно, что невозможно даже представить себе жизнь без этого. Да и друг, по большому счету, не так уж много проиграл, а, может быть, даже и выиграл…»

Все началось с истошного Любочкиного крика, раздавшегося из лаборатории:

— Женечка! Миленький! Выручай!

«Ну чего они там еще наворотили?» — я вскочил, задел ножку стола и пролил остатки содержимого своей чашки на фильтровальную бумагу, которая заменяла нам скатерть.

«О господи! Еще этот кофе!» — успел подумать я, захлестываемый панической волной адреналина. На секунду притормозил, потом махнул рукой на это мелкое безобразие и кинулся на выручку.

В дальнем углу, где у нас располагался «тренажер» — камера для животных с энцефалографическим оборудованием, суетилась Любочка, а ей то ли помогали, то ли мешали Витек и Иринка. Подбежав ближе, я увидел, как девушка в отчаянии щелкает переключателями, а в камере лежит, обвиснув на удерживающих ремнях, маленькая собачка, с головы которой свисают подсоединенные провода.

— Что тут у вас? — я попытался с ходу разобраться в ситуации.

— Женечка! Сама не знаю! Я ее…! А она дохнуть! А тут эта…! — причитала Любочка, беспомощно размахивая руками.

Понять, что она имела в виду, было, как всегда, невозможно, а вид замученного животного, мягко говоря, не прибавлял энтузиазма. Поэтому я в первую очередь отключил от сети энцелограф, а потом занялся бедным четвероногим пациентом. Снял с собаки все провода и шлейки. Пульс у нее прощупывался, но очень слабый. Пришлось заняться выяснением обстоятельств с элементарного допроса. Может, и не такого как в гестапо, но, наверно, на среднюю ментовку потянет:

— Так! Быстро говорите, что вы тут делали?! Кто дал вам право издеваться над животным?! — нахмурившись, я попытался придать своей физиономии самое свирепое выражение, на какое только был способен.

— Я… Мы… У меня есть доступ к животным! Вот! — сначала промямлив, но потом, собравшись с духом, бойко выпалила Любочка.

— Что? Откуда?!

— Оттуда! — Любочка гордо показала язык. — Я целых два месяца таскалась на эти курсы. Шеф заставил!

«Да, шеф — молодец, а я — шляпа!» — подумал я про себя, но, тем не менее, устрашающе тараща глаза, продолжал свою непоколебимую, почти Сталинскую линию допроса:

— Что вы делали с собакой? — железным тоном вопрошал я.

— Я это… — опять замялась Любочка. — Мы тут это… опыт ставили.

В процессе допроса, в течение которого я несколько раз менял тактику с «плохого» на «хорошего» следователя, выяснилось, что Любочка перепутала ампулы с Ксилонейросказином. Вместо маркировки «А» взяла «В». Но, как и положено молоденькой и симпатичной девушке, она не остановилась на этом и вдобавок перепутала переключатели на приборе, включив вместо считывания энцефалограммы подачу импульсов на мозг собаки. И, конечно же, она была вроде как и не виновата — ампулу ей случайно подсунула Иринка, а прибор после тестирования переключил Витек.

Я свирепел и пух, как синьор Помидор, слегка подвывая в бесполезном усилии хоть как-то логически осмыслить женский стиль проведения научных экспериментов. Ну как объяснить Любочке, что хорошо все-таки самой проверять все, что ты делаешь? Никак! Это диагноз. И мне, между прочим, с этим диагнозом работать. В общем, все было как всегда — очередная Шнобелевская нашими «милыми» лауреатами завоевана! А мне, тоже как всегда, подставляй хоть лоб, хоть загривок под начальственные выволочки.

— Ну, теперь, кажется, все ясно, — наконец я отпустил народ расползаться по углам, зализывать раны. — Дальше сам справлюсь. Люба, запиши в журнал, что препарат не тот и опыт остановлен, а я собаку посмотрю. И Ира, дай мне «описаловку» на Ксилонейросказин В!

Действительно, оба препарата, что «А», что «В» были антидепрессантами анксиолитического действия и находились в клинических испытаниях — другими словами, испытывались на людях. Следовательно, у них не должно быть серьезных противопоказаний! Так, дальше: нежелательные эффекты… дозировка… — ничего особенного. Максимум, что могла получить собачка — это нормальную, но никак не смертельную дозу. Может, у нее анафилактический шок, чего не бывает? Надо кровь на анализ взять, да и энцефалограмму снять — посмотреть, как ее мозг работает…

Спустя три часа собачка продолжала находиться в полной отключке, лежа в клетке экспериментальной камеры. Анализ крови оказался в норме, пульс слабый, сердцебиение замедленное, но в пределах нормы. А вот энцефалограммой я был сражен! А точнее, ее отсутствием. Я даже, повторяя Любочкины потуги, бегал от компа к собаке, от нее к энцефалографу и обратно. Вегетатика работала, но замедленно, а вот кора была как мертвая! Но такого не бывает. По крайней мере, такой полной отключки коры головного мозга при нормальном функционировании всех систем я никогда еще не видел даже при глубокой анестезии.

Я опять сидел в нашей кофейне — славном закутке для убивания рабочего времени в процессе потребления различных некачественных напитков, стачивания чужих сухарей и, конечно, перемалывания околонаучных сплетен. Все розово-приподнятое впечатление от возвращения из долгой командировки было испорчено. Но если бы я знал, что уже произошло событие, последствия которого не замедлят самым невероятным образом сказаться на моей судьбе, то настроение мое было бы вдобавок разбавлено еще и изрядной долей страха… Однако, блажен неведающий!

Надо вообще-то представиться: я — это Женька Котов, стареющий недоросль, приближающийся к возрасту Христа, но никак неспособный адекватно воспринимать обращение Евгений Григорьевич в свой адрес. Ничем приметным природа меня не наградила: и рост средний, и волосы какие-то пегие, и лицо — каких тысячи на улице хороводами бродит. Четыре месяца в Немчурии батрачил на тамошнего профессора. Думал: вернусь, расслаблюсь, с друзьями пообщаюсь, а тут!..

Наша лаборатория носила вполне гордое название Биохимии и Физиологии Нейрогуморальной Системы Млекопитающих. На самом деле, мы тестировали различные медицинские препараты на активность и проводимость нервной системы. Работа рутинная, но более-менее хлебная. Другим отделениям нашего Биологического института приходилось последние годы гораздо туже. Однако и нас жизнь стороной не обошла. В лаборатории сложилась такая же дурацкая ситуация, что и повсеместно в науке: произошел провал поколений, оставивший в лабораториях только старичков и зеленый молодняк.

У кого учиться молодняку — был риторический вопрос, на который приходилось молча и упорно отвечать именно мне, как единственному представителю среднего руководящего состава. А если учесть, что лаборатория у нас была недоукомплектована: всего три молодых сотрудника-лаборанта, то неудивительно, что мы периодически выдавали такие «Шнобелевские» перлы.

Тем не менее, были в моем положении и свои плюсы. К примеру, я, будучи старшим на данный момент, имел моральное право неопределенно долгое время сидеть, медитируя над чашкой кофе. Остальным это не позволяла хиленькая, но все же вполне еще присутствующая трудовая совесть.

Мою Сократовскую задумчивость нарушил Витек — молодой кудрявый представитель мужской половины нашей лабы (то бишь лаборатории) и единственный мой заместитель на случай командировок. Откуда он всегда знает, что в кофеварке осталась последняя чашка кофе — одному богу известно, а может, и тому неведомо. Но парень с регулярностью Лондонского экспресса уводил у меня из-под носа остатки кофе. И тем не менее, я был ему благодарен, поскольку самостоятельно не мог остановить отравление организма передозировкой кофеина.

Понимая, что запасы напитка не бесконечны, Витек с быстротой молнии вытащил из шкафчика свою кружку. B ее нутро было лучше не заглядывать. О своей чашке я тоже, естественно, не мог похвастать, но его кружка — это было что-то! Если бы в книге Гиннеса был рекорд на самую грязную кружку, то Витькина имела бы все шансы.

— Вить, ты бы кружку хоть разок сунул в «помойку» (это мы так нашу лабораторную посудомоечную машину обзываем). Она быстренько всю накипь отодрала бы. А то, как ты можешь хоть что-нибудь пить из такой посуды? — по-философски грустно прокомментировал я свои наблюдения.

— Эх! Что б ты понимал! — радостно воскликнул парень. — Во-первых, это моя грязь, можно сказать, кровная. И потом, не грязь это вовсе, а пигментный слой. К тому же, у моей кружки куча преимуществ!

— И каких же это, позвольте спросить? — вяло заинтересовался я.

— А вот, смотри: если чай «Москву видать», то в моей кружке он гораздо крепче выглядеть будет! Теперь дальше — вот придет к тебе твой Слава или Федя, ты же чью кружку потянешь из шкафчика доставать? Ясно, что не мою, а Любочкину или Ирчика. Они потом дутые ходят, а тебе сказать боятся. Так что, можешь рассматривать это, как мое фирменное противоугонное средство!

— Да тут, оказывается, целая жизненная позиция! — попытался я восхититься.

Вдруг Витька как-то скис и признался:

— Если честно, то я пытался ее в «помойку» пихнуть, но меня Ирка застукала и наорала, что я своей кружкой всю лабораторную посуду испохаблю. Так что уж как-нибудь так уж…

— С другой стороны, и чего это я тут своим рылом в такую тонкую жизненную философию лезу? — хмыкнул я, разглядывая темный ободок на своей кружке. Потом решил, что мне все равно не угнаться за Витькиными достижениями и пошел отдраивать грязь посудной щеткой. О полудохлой собаке мы не произнесли ни слова: он видимо боялся, а мне уже надоело строить из себя Евгения Грозного.

Вдруг меня словно громом поразила одна мысль: «Я же с этими делами даже позабыл позвонить друзьям — членам нашего „клуба“!» Надо оговориться, что этот «клуб околонаучных разгильдяев» состоял из Вашего покорного слуги и двух приятелей одноклассников: Федьки — кудрявого, коренастого физика, и Славки — высокого, светловолосого красавца-медика. Оба приятеля были младшими научными сотрудниками. Причем Федька работал совсем недалеко от меня в институте Физики, который занимал соседнее крыло огромного комплекса здания академии наук. Так что для общения нам, как лабораторным мышам, было достаточно пробежаться полста метров по переходам и лабиринтам здания-монстра отечественной науки. А вот Славка работал в лаборатории Нейрофизиологии, института Экспериментальной медицины расположенного в полукилометре от основного корпуса академии. Поэтому встретиться со Славкой было просто невозможно без выхода во внешнюю среду околонаучного пространства, которая не всегда была благоприятна для нашего хлипкого брата.

Начинать обзванивать приятелей надо было с Федьки. Мне вспомнилось, что еще до моей поездки за бугор, у Славы что-то закрутилось на любовном фронте и, судя по его вечно отсутствующему виду и голосу, весьма серьезно.

Федька откликнулся сразу, как будто только и делал, что сидел у телефона и ждал моего звонка.

— Федор Игнатьевич Карасин, лаборатория Полевой Физики! — бодро и официально пробасило в трубке.

Друг, как всегда, выпендривался. Я выдержал паузу и ехидно произнес:

— А где ваше «Алле», многоуважаемый, или я смею разговаривать с автоответчиком?

— Ах ты, паршивец! Не смей отождествлять меня с какой-то машиной! — заорал радостно приятель. — Прибыл-таки в родные пенаты! Ну чего, какие новости с биологического фронта?

— Хреновые! Прибыл, а тут сразу ошарашили — впору инфаркт хватать! Считай, что собаку убили!

— Да чего ж вы там так развоевались, что своих уже не жалеете?

— Да вот, пала смертью храбрых — за родину, за барина!

— Ага, а барин — это, разумеется, ты.

— Да нет! Скорее Любочка.