Читаем Пирамиды онлайн бесплатно

ББК 84 Р7

Ж68

ISBN 5-7620-0410-4

© Жигалкиин В. А., 1990

© Зайцев Е. Ф., 1990

Здесь уже была весна, но сверху, с самолета, этого не ощущалось: вначале долго тянулось голое красноватое плато с редкими желтыми озерками, напоминающими лужи на разбитой глинистой дороге, а потом, за грядой безжизненно серых, изрезанных корявыми сухими оврагами, холмов открылся Амман — тоже серый, странно приплюснутый в длинном ущелье и казавшийся совершенно пустым, как заброшенная каменоломня.

— А ведь есть тут и Мертвое море, — сказала она, — которое даже мертвее, чем все окружающее…

Она сказала это абсолютно упавшим, разочарованным голосом, и он повернулся и впервые, более-менее внимательно, посмотрел на нее. У нее были тонкие губы, — свидетельствовавшие, по его давнему мнению, о натурах капризных, вздорных, — и землистый, с синеватым оттенком, цвет лица — хотя, возможно, причиной этому был отсвет, падавший от темной задвинутой шторки иллюминатора. Но глаза ее ему понравились — большие, коричневые — и в них что-то было: не то грусть, не то усталость — он не уловил.

— И это и есть земля обетованная или где-то около этого? — спросила она.

— Где-то около этого, — ответил он.

Самолет долго кружил над городом — по-видимому, не давали посадку оттого, что они опоздали: в Бейруте были беспорядки, и вылет их рейса задержали там на три часа, — но потом самолет вдруг резко и разом, словно наверстывая отставание, снизился, мягко коснулся земли и, мелко дрожа на торможении, покачиваясь, подкатил почти к самому зданию аэровокзала.

На улице было солнечно и жарко и пахло цветущей травой. А еще сегодня, ночью, они ехали по заснеженной Москве, дул ветер, сухой снег знобко сек в лобовое стекло, стыло и обледенело возникали в свете фар голые черные деревья…

Редкие служащие амманского аэропорта были в легких, с короткими рукавами, рубашках.

— Господи, а на мне такой толстенный свитер… — точно застыдившись, даже чуть попунцовев, прошептала она. — И не снимешь…

— Почему? — простодушно не согласился он.

— Потому! — Она взглянула на него: — Вы что, мальчик?

Он понимающе улыбнулся. Ему и самому было не лучше: в темной шерстяной тройке, в рубашке, туго стянутой галстуком. Впрочем, и у себя дома, летом, он одевался так же, разве что без жилета, — из давно выстраданного правила, что лицо должностное всегда обязано выглядеть официально. А в турпоездку он выехал впервые, и, что и как надеть, кажется, и не возникало у него: собрался, как на работу, как в обычную командировку…

— А знаете, — сказала она, — как ни читай, как ни слушай бывалых людей, а все-таки неправдоподобно, что в одно и то же время где-то холодно, а где-то теплынь… Просто уму непостижимо, правда? Как в сказке: и тут снега отхлынули — и зеленый благоуханный ковер раскинулся перед ними… Я, если хотите, уже дважды ущипнула себя…

В автобусе — хоть и с кондиционерами, но с огромными, жарко и слепяще сверкающими стеклами, без штор, — он сел к окну, кивком показав ей на кресло рядом с собой:

— Устраивайтесь…

Но она поджала губы:

— А может, уступите даме свое место?

— Будете прятаться за моей широкой спиной, — поворочался он на сиденье, демонстрируя свои возможности.

— Да я не боюсь солнца! — с заметным раздражением заявила она. — С чего вы взяли?! Я южанка. Это потом уже, ради моего несчастного мужа, укатила я в Ленинград…

Он, усмехнувшись, пересел.

«Ну и штучка!..»

Автобус то как бы поднимался над городом, над плоскими серыми крышами, уходящими чуть ли не из-под колес куда-то вниз, по склону, а то вдруг опускался в ущелье, и тогда то там, то там, кучно, возникали сами дома — в основном полутора-двухэтажные, с черными жалюзи, осиными гнездами прилепившиеся к скале.

— Я никогда не понимала таких городов, — как ни в чем не бывало обернулась к нему она. — Понимаете, чтобы вот так, бог весть где, словно случайно — ни у реки, ни у железной дороги — а так, в поле, в степи, в этих горах, возник бы вдруг город. Почему тут, а не там, через десяток километров? Будто бы наугад… И вот разросся отчего-то, живет и процветает… Какая-то тайна в этом, да?

Он хотел сказать ей про караванные пути, про историю: верный своим образовавшимся привычкам — особенно после того, как его раз, по молодости, отчитали в главке за то, что запутался в живых цифрах по управлению, — он перед отъездом выкроил время и полистал кое-что, но она уже отвернулась к окну и, когда он заговорил, подняла предостерегающе руку: — Тсс!..

За окном замелькала длинная череда лавок с развешенными яркими товарами, горами золотистых фруктов, с броской арабской вязью на вывесках.

На улицах тут было сутолочно: машины, толпы народа, озабоченного, делового — как и везде в наши дни. Кругом мелькали белые накидки, черные шапочки. У соседки от напряженного внимания даже полуоткрылся рот.

— Это надо же — одни мужчины! — обескураженно пробормотала она. — А где же женщины? Их ведь должно быть не меньше половины, или у них не так?

Он промолчал, не зная, нужен ли ей ответ, — но она, коротко взглянув на него и расценив, вероятно, его молчание как-то по-своему, хмыкнула.

«Ладно, — решил он. — Доберемся до гостиницы — а там пусть она, как хочет…»

Однако после того, как их расселили по номерам и они, устроившись, умывшись, затем спустились вниз, на ужин, она подошла к нему, как к старому и хорошему знакомому: еще от входа в зал, в столовую, помахала рукой, а потом, сев рядом и точно сообщая какую-то сногсшибательную новость, выпалила:

— Понимаете, сейчас переодеваюсь — и вдруг подумала, что я ведь не знаю, как вас зовут, а?

На ней было платье, розовое, легкое — хотя теперь-то стало по-вечернему свежо. Она улыбалась, глядя ему в глаза открыто и радостно, — и он не смог не ответить на ее улыбку.

— Вадим Николаевич, — назвался он.

— Что, прямо так и обращаться? — насмешливо прищурилась она.

Он уже давно отвык, чтобы его называли по имени: его еще тридцатилетним назначили начальником управления, и с тех пор почти со всеми складывались отношения официальные. Для других отношений у него просто не было времени.

— Ну, пожалуйста, Вадим… — смутился он. — Если вам так удобнее…

— А я Вика. Именно Вика, а не Виктория, как называл меня бывший муж…

— Очень приятно, — поспешил сказать ом.

Ему не хотелось разговоров о ее муже. Он вообще не терпел людей — особенно женщин, которые вдруг начинали с первых же минут знакомства рассказывать о семейных делах, хаять супругов, обвинять их в разных своих несчастиях. Но Вика словно испытывала его.

— Виктория… — хныкающим голосом передразнила она, вероятно, мужа. — О, сколько сил я в него вбухала! Умный, талантливый — но тряпка тряпкой… как, впрочем, все нынешние мужчины…

Она вызывающе засмеялась.

— А я из-за него — вечная мэнээска… Все боялась обогнать, унизить…

Ужин еще не подавали. В зале было почему-то сумрачно— светили только небольшие лампочки по углам, все сидели тихо, выжидающе, за общим длинным столом — только для гида и для руководителя группы хозяин гостиницы велел поставить отдельный столик, — и Вадим Николаевич даже покашливал, двигал-погромыхивал стулом, будто надеялся заглушить Викин голос. Он уже злился на сотрапезников из-за того, что они молчали — хотя и сам был такой же. Когда-то его, на заре административной деятельности, учили, что-де самые важные управленческие дела лучше всего решать с нужным начальством в ресторане — как за границей, — но он так и не освоил этой науки. В ресторане он только ел — и это, должно быть, сидело в нем еще с тех пор, как дед, саданув деревянной ложкой по лбу, внушил: — Когда я ем, я глух и нем…

В холле гостиницы, примыкавшем к залу, появился хозяин: потер ладонь о ладонь, сел в кресло перед телевизором — и телевизор, не видимый для Вадима Николаевича, включенный кем-то, захрипел, заговорил. Хозяин поднял правую руку, пошевелил пальцами — и тотчас же откуда-то возник парень, такой же, как и тут, в столовой, крупный и мускулистый, будто работник спецслужбы, — со столиком, с салфетками. Другой парень появился почти мгновенно — едва отошел первый — с подносом…

Вика, кажется, тоже обратила внимание на то, что происходило там, — и, наконец, смолкла…

Когда хозяин поднял снова руку, их парень, вовсе вроде бы и не смотревший в холл, стремительно ринулся туда — убирать посуду.

— Да-а! — пораженно протянула Вика. — Вот вам и кто есть кто…

Ужин был по-восточному обильный: салат из крупнонарубленных и пахучих овощей, большая глиняная миска бульона, мясо со стручковыми бобами, пропитанными перцем и еще чем-то, буквально обжигающим рот, и затем фрукты — и Вадим Николаевич, привычно быстро съев все и посмотрев на часы, которые не переводил еще с самого отъезда из дома, из Сибири, и прикинув, что там, дома, сейчас глубокая ночь и что он, в сущности, не спал по-настоящему почти двое суток, чувствуя неодолимую тяжесть во всем теле, уже вожделенно мечтал, как сейчас, наконец, поднимется в номер, сбросит с себя душившую его одежду и вольно раскинется на широкой, с прохладными розовыми простынями, кровати. Но, когда все встали. Вика, забегая вперед него, к лестнице, словно перегораживая ему дорогу вверх, сказала как о чем-то, само собой разумеющемся:

— Вы только обождите меня, я сейчас накину кофту — и мы пойдем…

Она, вероятно, поняла по его лицу отношение к ее словам — и тут же, мгновенно перестроившись, знакомым для него тоном, заявила:

— Ну не высунусь же я, в конце концов, без мужчины…

Возбужденно пошевелив плотно сжатыми губами, Вика добавила:

— А спать, между прочим, можно было бы и дома… Не тащиться сюда за тысячи верст, не загружать самолеты…

Она явно могла пойти и одна — очень уж решительный вид у нее был.

— Хорошо, я подожду, — сказал он.

Сил не оставалось, кажется, совсем, к тому же Вадим Николаевич не привык вообще к бесцельным прогулкам — была ведь и тут насыщенная программа, по которой куда надо свозят и что нужно покажут, — тем более в чужом городе, где и днем-то немудрено забрести черт знает куда, — но он, выйдя, старался держаться: стойко петлял с Викой по разным тесным улочкам, таращился вместе с ней на бессмысленную вязь вывесок, вспыхивающих то там, то там на фоне аспидно-черного неба, зачем-то метров сто шагал следом за двумя женщинами в паранджах, поднимался за ними в гору — пока Вика не умоталась сама.

Хозяин одной фруктовой лавки, широко улыбнувшийся им, выхватил из пирамиды апельсинов один, самый яркий, как оранжевый шар, ловко рассек его пополам, сунул дольки под жим — и Вадим Николаевич едва успел утянуть Вику, так как хозяин принял их, вероятно, за покупателей — а деньги им еще не обменяли.

— А чувствуете, какой тут запах? — закатывала глаза Вика. — Да только ради этого запаха стоило, хоть уже на четвереньках, бродить всю ночь…

Запах апельсинов действительно был повсюду. Вадиму Николаевичу казалось, что уже и все тело пропиталось им.

— Да, да, да, — соглашался он, высматривая с горки огни Кинг Хусейн-стрит, рядом с которой находилась их гостиница.

На небольшой площади, в кругу фонарей, прямо на асфальте, расположились писцы. К ним сидела большая и пестрая очередь — старики в драных, с выпирающими пуками меха, овчинах, понурые парни в блеклых ковбойках.

— Взгляните, — чуть кивнул в их сторону Вадим Николаевич. — Какая безграмотность…

Но Вику поразило совсем другое: как работали писцы — на дощечках, дачным, парусиновым стульчиком расставив колени.

— Пойдемте-ка, пойдемте, — звала она, протискиваясь к писцам. — Умора: строчат справа налево, да так шустро…

Она явно мешала: тянулась через головы писцов, загораживала им свет.

Вадим Николаевич вынужден был протиснуться тоже и, взяв Вику под руку и ненаходчиво бормоча ей что-то про видневшуюся неподалеку мечеть, вывести на тротуар.

Дорогой к мечети Вика сказала:

— Болтали, что белым женщинам тут будто бы и проходу нет… Хоть не появляйся одна… Будто бы норовят и прикоснуться и прижаться словно случайно… Треп!

Вадим Николаевич, боясь, что сорвется, сделал вид, что не расслышал ее. На улицах, особенно у перекрестков, было шумно: каждая проезжавшая мимо машина, чиркнув вспышкой фар по прохожим, точно из озорства, включала клаксон. Сигналы были разные — рыкающие, мелодичные, воющие, — и от этой какофонии у Вадима Николаевича даже ломило в висках.

«Сколько же можно болтаться!» — стискивал он зубы.

Возле одного кафе висела афиша: немолодая арабка, с голым, жирными складками нависавшим над блистающим поясом, телом исполняла, по-видимому, танец живота. За матовой стеклянной дверью кафе был полумрак с мерцающими огоньками, похотливо гудели мужские голоса, играл оркестр — что-то восточное, на высоких нотах, страстное.

— Какая роскошная женщина! — восхитилась Вика. — Не хотите, так сказать, воочию?..

Она засмеялась.

— Ага, — подделываясь под ее тон, ответил Вадим Николаевич. — А главное, хочу, чтобы нас, безденежных, потом пинками выставили из зала…

— Господи! — загорелась вдруг Вика. — Да мы оставим в случае чего залог. — Она потыкала пальцем в свои наручные электронные часы. — Они тут ценятся… Зайдем, а?.. А то как-то уж очень все пресно…

— Нет! — оборвал он ее.

Вика взглянула на него, сжала губы и, ничего не ответив, быстро, сталкиваясь со встречными, пошла назад по Кинг Хусейн-стрит, к гостинице.

Вадим Николаевич едва успевал за ней — не приближался очень, но и старался не терять из виду.

В холле гостиницы он все же высказал ей:

— Не забывайтесь, вы за границей!

— Это вы не забывайтесь! — огрызнулась Вика. — Люди — везде люди.

Придя в номер, Вадим Николаевич, наверное с полчаса, отстоял под душем, потом лег, но успокоиться никак не мог. Он перебирал в памяти их ночной маршрут: то как вопреки своим желаниям перся за Викой чуть ли не через весь город, из конца в конец, то как испуганно оборачивались на них те женщины в паранджах, как одураченно готовил для них сок хозяин лавки, — вплоть до того, как пялились на афишу с танцовщицей, — и чувствовал, что в любой момент мог бы вляпаться с Викой в какую-нибудь гадкую историю.

«На черта она мне нужна! — ругался он. — Не хватало еще и тут мотать нервы!.. Привязалась!..»

Когда он вроде бы начал засыпать, над городом протяжно, то возвышая голос, то понижая, запел мулла. Вероятно, на местных это пение действовало успокаивающе: спите, мол, мирно, правоверные, все хорошо, тихо — но для Вадима Николаевича оно прозвучало как музыка утренней зарядки, тем более что дома уже поднимались — и он после этого так и пролежал до рассвета с раскрытыми глазами и встал с больной головой.

«Сунется сегодня — пошлю ее подальше», — костерил он Вику…