Читаем Пик онлайн бесплатно

Роланд Смит

Пик

розовый жираф

Москва 2021

УДК ББК

821.111(73)-93

84(7Сое)-44

С509

Roland Smith PEAK

Перевод с английского Ильи Свердлова

Смит, Роланд. С509 Пик / Роланд Смит; пер. с англ. Ильи Свердлова. —

М.: Розовый жираф, 2021. — 280 с. — [Вот это книга!] — [6-й тираж] ISBN 978-5-4370-0350-3

УДК 821.111 (73J-93 ББК 84(7Сое)-44

ISBN 978-5-4370-0350-3

Copyright © 2007 by Roland Smith © И.Свердлов, перевод на русский язык, 2014 © Н.Агапова, ZOLOTOgroup, макет серии, 2011 © ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2021

Публикуется с особого разрешения издательства Houghton Mifflin Harcourt.

Посвящается Марии. Все самое важное, что есть у меня в жизни, — от нее.

БЛОКНОТ №1

Домашнее задание

МЕНЯ ЗОВУТ ПИК. Нет, правда! Ну да, имя малость необычное. Но ведь имена себе не выбирают. И родителей не выбирают. (Да и много чего в жизни, уж если на то пошло.) Мне еще повезло, могло быть и хуже. Папа с мамой думали сначала назвать меня Ледником, потом Пропастью, потом Ледорубом и так дошли до Пика. Нет, кроме шуток! Спросите у мамы, она подтвердит.

Винсент — так зовут моего литературного наставника (если вы ходите в обычную школу, у вас вместо таких наставников — просто учителя литературы) — задал мне домашнее задание: написать вот этот вот текст в качестве годового зачета (у нас такая особая школа, в ней не ставят оценок).

Да, когда Винсенту попадается на глаза предложение вроде того, что вы только что прочли, он говорит: Пик, мальчик мой, хаотическое нагромождение парентез еще никогда не способствовало эффективной коммуникации. (Да-да, вот так вот он и говорит.) В переводе на человеческий язык — ничего не понятно и все вперемешку. Я ему на это отвечаю, что вся моя жизнь — сплошное нагромождение, и далеко не только парентез (что бы это ни значило), а за хаос я вообще не отвечаю; чего он хочет, если я пишу эти строки, сидя в кузове грузовика «Тойота», который штурмует горные дороги Тибета (технически это в Китае), а в руках у меня карандаш без ластика, и готов поспорить, что в ближайшее время в места, где можно приобрести ластик, я не попаду.

Винсент еще говорит, что хороший писатель начинает рассказ не с начала, а с середины, ловит читателя как бы на крючок, чтобы затем вернуться назад и рассказать то, что случилось до крючка.

Как только ты поймал читателя на крючок, можно писать что хочешь — он болтается себе на крючке, а ты волен не торопясь водить его туда-сюда до самого конца книги.

Надо полагать, Винсент воображает себя рыбаком, а своих читателей — рыбой. Если так, то улов у Винсента покамест неважнецкий. Вот вы слышали про такого писателя? «В ответ — тишина». А ведь он написал добрых два десятка романов. Его книжки если кто и может найти, то только я, в самых обшарпанных букинистах в самых дальних углах. Их не переиздают, так как никто их не читает (кроме, понятное дело, меня). В этой связи, как сказал бы Винсент, «невольно задаешься вопросом»: а он вообще сам что-нибудь понимает по части писательства?

(Ну вот, слово не воробей, вылетело. Не ожидали, Винсент? А кто нас учил, что долг писателя — говорить жестокую правду своим, ни на что не похожим голосом; писатель никому не смеет уступать: ни друзьям, ни обществу, ни страху возмездия; никто не смеет затыкать ему рот! А ведь вы думали, небось, что в классе вас никто и не слушает. Впрочем, книги-то ваши мне нравятся, иначе ради чего бы я их разыскивал по всему городу? И уж конечно, я не стал бы записывать все это, трясясь по тибетской грунтовке.)

Да, и кстати о грунтовых дорогах Тибета...

Сегодня утром нам пришлось притормозить — надо было объехать гигантский валун, размером с небольшой автобус; тот скатился со скалы и перегородил дорогу. В Америке для таких случаев имеются динамит и тяжелая дорожная техника, которой управляют хорошо обученные профессионалы. В Тибете дорожные препятствия такого рода устраняют с помощью кайла и кувалды, а машут ими заключенные в протертых до дыр обносках; и махать приходится, пока весь валун не обратится в пыль. Увидев нас, заключенные заулыбались; наш водитель ехал медленно, стараясь не задеть их закованные в кандалы ноги на узкой дороге. От каждого удара во все стороны разлетались каменные осколки; радостные лица заключенных были покрыты ссадинами и порезами. Другая группа заключенных собирала отбитые от валуна куски в тачки; с наполненной тачкой они выходили на дорогу и засыпали колдобины; а там уже совсем старые тибетцы, тоже в кандалах, разравнивали и утрамбовывали самодельный щебень лопатами и граблями. Китайские солдаты в зеленой форме, с ружьями через плечо, стояли вокруг здоровенных металлических баков, где горел огонь, и курили. Заключенные выглядели куда веселее солдат.

Я подумал: интересно, а когда я поеду этой же дорогой назад, валун еще будет лежать здесь? Вопрос, конечно, праздный — ведь в данный момент никто не возьмется сказать, а суждено ли мне поехать назад вообще...

Крючок

Я ПРОЛЕЗ ДВЕ ТРЕТИ ПУТИ ВВЕРХ ПО СТЕНЕ, как вдруг пошел мокрый снег.

На ветру черная плитка покрылась льдом. Мои пальцы онемели. Из носа текло. Вытереть нос было нечем — для этого нужна свободная рука. Съехать вниз тоже не вариант — там 170 метров с лишним, а у меня не было с собой веревки такой длины. И ведь, главное, я распланировал все до мелочей и все предусмотрел, но каким-то образом умудрился забыть о погоде! И тут на тебе.

Порывом ветра меня чуть было не сорвало со стены. Я изо всех сил вцепился пальцами в щель между плитками. Ветер снова стих.

Нормальный человек подождал бы до июня — но нет, мне, кретину этакому, понадобилось лезть сюда в марте. Почему? Да нипочему — все же было уже готово, а ждать я, какая штука, не умею. Я тщательно изучил стену, разработал всю систему страховки, а дальше просто поставил крестик в календаре. А так, если назначенный день пропустишь, — кто его знает, может, я и вовсе не полезу. Вообще-то, чтобы отговорить себя от такой затеи, немного надо. Поэтому-то шесть с лишним миллиардов людей спокойно сидят дома, в то время как один...

— Кр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-ретин! — заорал я сам на себя.

Так, что у нас с вариантами?

Вариант № 1: долезть до конца. До верха остается 90 метров, то есть около сотни шагов (лезу-то я, конечно, на руках, но как это еще назвать?). Вопрос, не отвалятся ли на таком холоде пальцы.

Вариант № 2: лезть вниз. Те же 170 метров, что я уже пролез вверх, две с половиной сотни шагов теми же обледенелыми пальцами.

Вариант № 3: ждать спасателей. Ага, щас. Это даже не вариант. Я же никого не предупредил, никто не знает, что я сейчас на стене. К утру (это если кому-нибудь придет в голову поглядеть вверх) на стене вместо меня будет красоваться ледяная горгулья. А если я при этом еще каким-то макаром выживу, то на стену заберется мама — с тем чтобы скинуть меня оттуда вниз лично.

Хорошо, раз так, продолжаем лезть вверх.

Пришлось двигаться аккуратно, подтягиваясь, только когда стихал жуткий ветер. По мере того как я поднимался, порывы делались все чаще. Снег превратился в град; я полз по стене словно сквозь рой ледяных ос. Но худшее ждало меня метрах в десяти от вершины, в каких-то вшивых пятнадцати шагах!

Я остановился немного отдохнуть, переждать, пока молочная кислота не перестанет есть мне плечи. Дышал через рот — устал, да еще мне и просто было страшно. Сказал себе, что вот сейчас отдышусь — и последний рывок.

Пока я отдыхал, меня окутал туман. Вершина здания пропала из виду — ну да туда ей, что называется, и дорога. Когда ты устал и дрожишь от ужаса, десять метров кажутся парой футбольных полей, что отрицательно сказывается на боевом духе. А на стену как лезут? Шаг, затем еще шаг, затем еще, и так далее. Думать больше чем на шаг вперед нельзя — можно растерять решимость, а на вершину тебя заводит в первую очередь именно она, а уж потом навыки скалолазания и мышцы.

Наконец я сумел снова заставить себя дышать кое-как через нос, из которого продолжало отчаянно течь. Можно сказать, я не дышал, а фыркал — каждый второй вдох все-таки шел через рот.

Ну вот, ура, сказал я себе. Еще пятнадцать шагов — и мы у цели!

Я потянулся к следующей щели в стене и неожиданно столкнулся с небольшой проблемой. Ну, небольшой — это как посмотреть...

Оказалось, что, пока я выдыхал в облаке, правое ухо и щека примерзли к стене.

Как я уже говорил, чтобы долезть до самой крыши, нужны решимость, накачанные мышцы, опыт многих лет тренировок. Все это надо захватить с собой. А еще с собой не помешает захватить...

ЛИЦО!

Которое плотно пристало к стене, словно прибитое гвоздями, и, не скроем, известная его часть на ней и осталась — после того как я набрался решимости резко его от стены оторвать. Едва я сделал это, решимость сменилась яростью, я едва не лопался от злости. Впрочем, это-то мне и было нужно, чтобы все-таки завершить восхождение.

Ох, как я был зол! Каждый шаг сопровождался отчаянными ругательствами. Когда до крыши здания оставалось чуть более метра, я остановился. Что, может, покрасить это каменное чудище кровью? Да ладно тебе. Я вынул из рюкзака трафарет с горой (ну да, я понимаю, так нечестно, но чтобы рисовать по-настоящему, нужны обе руки, а на стене это, сами понимаете, не вариант), приклеил его на стену и залил синей краской из баллона.

И тут откуда ни возьмись у меня за спиной появился вертолет и чуть не сдул меня со стены.

— Вы арестованы! — перекрикивая шум винтов, раздался из динамиков голос.

Я посмотрел вниз. Винт разогнал туман. Впервые за последний час я сумел разглядеть внизу, с крыши почти трехсотметрового небоскреба, улицу.

Рядом с мной нарисовалась черная веревка. С крыши на меня смотрели, перегнувшись через парапет, двое незнакомых людей. Лица одновременно озабоченные и сердитые.

— Давай хватай веревку!

Еще чего! Мне остался всего метр с хвостом до цели! Я полез вверх.

— Веревку хватай, говорят тебе!

Я долез доверху и лег подбородком на парапет. Они схватили меня за плечи, завели руки за спину и застегнули на запястьях наручники. Одеты в форму отряда быстрого реагирования, на головах — бейсболки нью-йоркской полиции. Плюс оказалось, что их там не двое, а черт-те сколько.

Один из спецназовцев наклонился и тихо сказал мне в самое ухо — окровавленное, то, что примерзло к стене:

— Парень, ты каким местом думал, когда сюда полез? Затем резко поставил меня на ноги и передал обычным

полицейским.

— Так. Срочно везем этого недоумка в неотложку.

Швы и каталажка

ПЕРВЫЙ НАСТОЯЩИЙ ШОК я испытал, выйдя из лифта: едва открылись двери, меня ослепили вспышки фотокамер. Целая толпа журналистов. Почему? Откуда они взялись тут? Когда успели? Я же еще десять минут назад был на стене...

— О, да парню и шестнадцати нет!

— Как вас зовут?

— Смотрите, кровь!

— Зачем вы это сделали?

— Вы сумели долезть до самого верха?

Я не стал отвечать на их вопросы. Что уж там, я даже смотреть на журналистов не стал. Тут ведь вот какая штука. Самый смак в граффити — не качество исполнения, а загадка, как это сделали.

Какой-нибудь пассажир метро проезжает каждый день мимо запасных путей и видит там забытый состав, семнадцать грузовых вагонов. Месяц за месяцем они стоят, одинаковые и непримечательные, и вдруг в один прекрасный день пассажиры лицезреют их изукрашенными от крыши до колес яркими граффити. Водитель каждый день много лет подряд проезжает под одним и тем же виадуком и вдруг в один прекрасный день замечает, что весь бетонный потолок изукрашен непонятными ярко-оранжевыми и зелеными знаками.

Как это сделали?

Возвели леса?

За одну ночь сначала возвели леса, покрасили, потом разобрали?

Сколько людей принимало в этом участие?

Куда смотрела полиция?

И вообще, за каким дьяволом?

Вот за этим самым дьяволом. Ради загадки. Ради того, чтобы прохожие долго ломали себе голову. И, скажу я вам, отчаянно жаль, что граффити, сделанных ради загадки, так мало.

Мои голубые вершины были не бог весть какой величины, но зато я оставил их в таких местах, где их вообще, может быть, никто никогда не увидит — разве что какой-нибудь уставший после долгого дня офисный работник или мойщик окон. Меня поймали на шестом по счету небоскребе. Я собирался разукрасить девять. Почему именно девять? А черт его знает. А теперь весь мир поймет, как я это сделал. Загадка сама собой разгадалась, а хуже всего, что меня еще и сцапали.

Впрочем, это я в тот момент так думал.

Я ожидал, что в травматологию явится мама и оторвет мне для симметрии левое ухо, но она так и не возникла. (Кстати, выяснилось, что правое ухо было на месте, да и большая часть щеки.)

Травматолог, по виду индус, пару минут изучал мое лицо под яркой лампой, затем спросил, что случилось, кивнув в сторону стоявших в проеме двух полицейских, словно подумал, что это они меня так разукрасили.

— Лицо примерзло к стене дома.

— Полил бы теплой водой, сразу бы отмерзло.

— Кабы у меня была с собой теплая вода, я бы непременно именно так и поступил.

— В общем, я сейчас промою рану и наложу пару швов. В неотложке я провел меньше часа. Потом меня отвезли в участок и заперли в пропахшей какой-то дрянью комнате с односторонним зеркалом. Что и говорить, выглядел я не шикарно. Признаться, и чувствовал себя не очень. Голова гудела, болели руки и ноги. Четыре ногтя треснули пополам — ощущение, словно пальцы окунули в серную кислоту. Врач в неотложке даже смотреть на это не стал.