Читаем Пятиозерье онлайн бесплатно

Роман полностью вымышлен. В основе его не лежат никакие реальные факты, а также не описаны действительно существующие люди, организации и населённые пункты. И если кому-то покажутся знакомыми действующие лица, события и пейзажи — скорее всего это совпадение, либо то, что французы называют дежа вю — эффект ложного узнавания.

Утро последнего дня, 10:15, сосновый лес

Утро выдалось роскошное — самое позднее утро.

Ещё немного — солнце поднимется, выпутается из ветвей, и начнётся очередной знойный день засушливого лета, сухой и жаркий. Но сейчас, когда уже отступила знобящая рассветная прохлада, и ещё не пришла полуденная жара — хорошо.

Часовой прохаживается по поляне. Тридцать шагов туда, тридцать обратно: от кустов на опушке — мимо палатки из выгоревшего брезента — к высоченным соснам, высящимся над песчаным обрывом. Внизу, под обрывом, — озеро, но туда часовой не смотрит…

Белые кроссовки бесшумно раскидывают толстый слой пожелтевших иголок. Попавшие под ногу круглые шишки скрипят, как обиженные маленькие ёжики. Вокруг красиво… Часовой не замечает — привык.

Он не изощряет зрение и слух — этот пост последняя, скорее символическая, линия обороны. Все подходы перекрыты секретами, а неподалёку ждёт своего часа резерв — ударная группа, ещё не участвовавшая в первых утренних стычках.

Мимолётный взгляд на левое запястье; часы — дешёвая китайская электроника. До смены сорок восемь минут. Потом — съесть оставленный в термосе завтрак и, отпросившись у командира или попросту улизнув от него, сбегать искупаться на Чашку, самое маленькое и самое глубокое из кристально-чистых озёр Пятиозерья.

Начинает припекать.

Часовой останавливается у палатки, небрежно прислоняет автомат к натянутому брезенту и расстёгивает защитный комбинезон (цвет не по сезону — желтоватые пятна на буром фоне больше подходят для середины осени). Вздыхает о забытой в лагере кепке-афганке. Развязав тесёмки синей нарукавной повязки, пристраивает её на голову, на соломенного цвета вихры — на манер хайратки. И — снова движется привычной дорогой.

В паре шагов до очередного разворота — непонятный звук. Сзади. Часовой резко разворачивается. Вскидывает оружие. С буро-зелёной крыши палатки скатывается пустая консервная банка — большая, неровно вскрытая, тронутая ржавчиной. На боку жестянки буквы, нарисованные толстым чёрным маркером.

— Что за дурацкие… — Часовой подаётся вперёд, пытается разглядеть надпись.

За его спиной, из-за толстой сосны — стремительная фигура в пятнистом, утыканном веточками камуфляже. Молниеносный бросок. Согнутая рука — сзади, на шею. Стальной капкан. Дыхание перекрыто — удивлённая фраза обрывается. Булькающее хрипение.

Часовой пытается бороться, не видя противника. Старается разомкнуть пальцами захват, отгибающий голову к спине. Безуспешно… Локтем бьёт назад — сильно и резко.

Мимо, тенями — камуфляжники, — двое? трое? — наступив на отлетевший автомат, скользят в палатку. Тут же выныривают со знаменем в руках. На синем поле летит по волнам парусник; белые буквы ДОЛ поверху и красное полукружье «Бригантина» снизу.

Полотнище рвут с древка. Треск плотной материи кажется часовому убийственно оглушающим, пробивающим и корёжащим тело сверху донизу… Но это просто что-то мерзко хрустит в его гнущейся назад и вбок шее.

Через треть минуты на поляне нет никого из незваных пришельцев. Валяется осквернённое древко, ветерок перебирает кудри потерявшего повязку-хайратку часового.

Открытые глаза смотрят через плечо в бездонную синеву неба, вывернутая рука застыла, не дотянувшись до автомата.

До раздавленного пластмассового муляжа автомата…

Сегодня — утро первого дня Игры. И — утро последнего дня Игры.

Игры в «Зарницу».

Пик-над-Мирами. Времени нет

Странное это было место. Или есть, или будет — время тут играет в прятки, то исчезая и делая вид, что его нет — то возникая бьющим во все стороны фонтаном — и страшна участь попавшего между струй.

ОН — не боялся. ОН стоял на вершине Пика-над-Мирами и смотрел вниз — или стоит и смотрит, или будет стоять и смотреть — можно сказать как угодно, и всё будет неправильно. Чтобы стоять — нужны ноги, чтобы смотреть — глаза. Но ОН находился на вершине и видел — не глазами — что внизу.

Странное место… Миры внизу виделись не плывущими в бездонно-чёрной пустоте шарами — чёрной пустоты внизу вообще не было.

Загадочный, запутанный лабиринт, который человеческому глазу мог показаться — если бы он, глаз, мог видеть в этих диапазонах — громадным, перекрученным клубком, чудовищной комбинацией бесконечных разноцветных нитей — но ОН смотрел. Не человеческими глазами. Впервые за долгие годы (или секунды, или эпохи — время над Мирами вело себя странно), ОН нашёл след, который искал — тонкую, яркую голубую нить, безнадёжно и неразрывно перепутанную с десятками и сотнями других — но была она гораздо длиннее и ярче. Концы её исчезали совсем уже в диких сплетениях, чтобы вынырнуть, сделать ложную петлю и снова пропасть в пульсирующей разноцветной паутине.

Нашёл — но для этого пришлось взойти на Пик-над-Мирами — и непростым даже для НЕГО стало восхождение. Много странного и страшного лежало на пути. ОН взошёл — не удивляясь странному и не пугаясь страшного — ибо очень велики, хоть и не безграничны, ЕГО силы… Многие считали ЕГО — и ЕЁ тоже — Богами. ОНИ никогда не были ими.

ОНИ не творили Реальность, в которой лежат все известные Миры — но возникли вместе с ней и не могли исчезнуть раньше неё. ИМ возводили храмы и возносили молитвы, считая Богами — ОНИ смеялись над этим, зная, что Творец умер.

ИХ храмы разрушали и повергали статуи в прах, и ставили капища Спасителей, изукрашенные дыбами, и колёсами, и шибеницами, и крестами — ибо во всех Мирах пророки, зовущие себя Спасителями, учат смерти, и учат на своём примере, выбирая самую гнусную смерть — ОНИ смеялись и над этим, ибо ОНИ были Жизнь.

Молитвы они не слушали — но каждый мог обратиться к НИМ и получить, что хотел. Или умереть — ибо способный обратиться к Нерожденному и желающий при этом недостойного — мёртв.

ОН носил сто имён — и во всех звучала труба. Сто имён носила и она — и звучала в них музыка флейты. ОН был Отец Битв и Пронзающий, и Воины — любимые дети ЕГО, а солдат ОН презирал. ОН раздирал Реальность и убивал чудовищ — ОНА же превращала их в птиц и цветы. ОН любил ЕЁ — хотя и странной любовью…

Лгали жрецы, учащие, что ОНА — Милосердие и Сострадание. ОНА не знала, что это такое. ОНА говорила — тем, кто хотел слушать — что пуста и глупа жалость к страдающим и умирающим — Смерть есть плата за Жизнь. Страшна и бесплодна милость к искалеченным, к воющим и к нищим духом, ползающим по обочинам Жизни, а сострадание плодит страдание. ОНА не Милосердие, ОНА не Сострадание, ОНА — просто Любовь. Лишь Любовь способна превратить смерть в счастье и победу, разогнуть сгорбленных и поднять раздавленных…

ОНА исчезла. Тьму эпох или пару мгновений назад — время не только на Пике-над-Мирами ведёт себя по-разному.

ОН стал искать.

И — нашёл след, поднявшись на Пик-над-Мирами.

ОН кажется сияющим клубком сжатого, спрессованного в тугой шар света, устремившимся с вершины и пронзившим сверкающий лабиринт…

Мелькание слепящих нитей сменяется безумным калейдоскопом лиц и вещей, все звуки Мира гремят единой какофонией. Полотно времён распускается на пряди, ОН встаёт на одну. Слившиеся потоки материи замедляются и распадаются на людей и предметы. Появляются звуки — отдельно слышимые.

Короткий вскрик. Яркая вспышка. Треск.

Испуганный голос.

Темнота и тишина.

05 августа, 05:02, ДОЛ[1] «Варяг»

Степаныч проснулся рано — он всегда просыпался так.

Узкое окно слабо серело — белые ночи на излёте. Часов не было, но Степаныч чувствовал, что рассвет близок.

Встал, оделся, не включая света, — и без того отлично знал, что и где лежит в его комнатёнке, а в тусклом мерцании сорокасвечевой лампочки больнично-серые стены раздражали Степаныча сильнее обычного.

На старом шкафу-инвалиде, подпёртом кирпичами — шорох. Неясная тень метнулась бесшумным прыжком на кровать, оттуда на пол. Чубайс, огромный кот-диверсант, подошёл, потёрся об ногу, позволил почесать за ушами — одно из них висело лохмотьями, изуродованное в давней схватке. Замер у двери, готовый — чуть она приоткроется — выстрелить из-под ног рыжей молнией, исчезнуть в предрассветном безмолвии…

Охотился котяра в кустарниках и рощицах, в изобилии оставшихся от леса, когда-то стоявшего здесь, на месте детского лагеря «Варяг», — и в них он был Владыкой Джунглей, Рыжей Смертью-на-мягких-лапах и Грозой Всего Живого. Забредавшие собаки обходили старого задиру десятой дорогой. А два юных натуралиста, привыкшие к городским муркам, попытались превратить Чубайса в тигра при помощи гуаши — но в результате сами приобрели от зелёнки причудливо-пятнистую окраску…

На улице оказалось прохладно, с Большого озера тянуло сыростью. Только сейчас, ранним утром, чувствовалось, что до осени меньше месяца, — днём жара стояла почище июльской.

Степаныч зябко поёжился, шагая по безмолвному, спящему лагерю. Подумал: может, стоит вернуться, надеть свитер под спецовку? — и решил, что не стоит. Ходьба согреет, да и рассвет недалёк, скоро потеплеет…

…Навесной замок протестующе скрежетнул. Дверь открылась, явив миру загадочно-тёмные недра офиса и штаб-квартиры сторожа, истопника и подсобного рабочего ДОЛ «Варяг» — то есть Степаныча. Он ловко протиснулся сквозь набитую всевозможным инвентарём каморку. Вынул свёрток из дальнего угла, из-за отложенных до зимы скребков и снеговых лопат, развернул промасленную тряпку, — сталь тускло отразила крохотный язычок свечи.

Воронёная оружейная сталь.

05 августа, 05:47, Пятиозерье, лесное озеро

Место напрасно звали Пятиозерьем — озёр в округе имелось ровно шесть. Правда, о шестом, затерянном в лесу небольшом водоёме мало кто знал.

…Тропа поднялась на заросший папоротником взгорок. Внизу блеснуло зеркало воды. Степаныч ухватил висевшее за спиной ружьё, ловко выпростался из потёртого ремня и взял оружие наизготовку — красивый, уверенный жест, совершенно не гармонирующий с его нескладной фигурой.

Сторож владел старой бельгийской двустволкой «Лебо», когда-то шикарной, штучной довоенной работы. От былого великолепия мало что осталось: серебряные накладки ложи выдрал кто-то из прежних владельцев, шарнир заметно люфтил, расколотую шейку приклада стягивал самодельный грубый хомут. Но стволы остались в приличном состоянии, и Степаныч считал: за пятьсот рублей — покупка удачная.

…Выстрелы ударили гулко, резко, неожиданно для ещё дремлющего леса. Два матёрых селезня, чья траектория взлёта пересеклась со струями дроби, тяжело рухнули на болотистый берег.

Стрелял Степаныч метко — и не только по уткам.

Он подошёл неторопливо — селезни упали удачно, вводу лезть не надо. Подобрал и уложил в сумку одного, неподвижно раскинувшего крылья на покрасневшей траве. Быстро и беззлобно свернул шею второму — тот бился, разбрасывая в стороны пух, перья и капельки крови. Переломил ружьё, вынул и аккуратно положил в карман две гильзы — медные, исцарапанные, уже не один раз снаряжавшиеся…

Степаныч всегда экономил боезапас — старая привычка.

05 августа, 06:50, станция Каннельярви

— С-с-сука… — просипел Чмырь. — Гнида наширявшаяся…

Объект этого высказывания слепо проломился сквозь кустарник. Похоже, он не заметил их с Пелюхиным — и не видел вообще ничего вокруг. Кроме своей трясущейся ладони, на которую выкатилась крохотная капсула…

— На колёсах сидит, педрила…

В сипении Чмыря слышалась классовая ненависть малоимущего сельского алкаша к богатенькому городскому торчку. Ненависть усугублялась гнусностью раннего утра. Утро, как всем известно, самое отвратное время суток — если имеется настоятельная потребность выпить, но не имеется средств для её реализации.

Пелюхин промолчал, нервно пожевал губами, нервно же оглянулся по сторонам — вокруг никого. Да и не ожидалось чьё-либо появление в ближайшие несколько часов в этом укромном уголке.

— Сейчас отрубится, — сказал Чмырь безапелляционно.

Пелюхин кивнул. Не сговариваясь, даже не переглядываясь, они двинулись к скорчившейся на камне фигуре — заходя с двух сторон. Игра казалась беспроигрышной, а наркоша богатеньким. Это стало ошибкой, самой большой ошибкой в их жизни.

И — последней.

05 августа, 06:52, Пятиозерье, Чёртово Озеро

На карте все местные озёра оставались безымянными.

Но юные обитатели «Варяга» окрестили каждое по-своему — передавая названия от смены к смене. Было Большое озеро — действительно самое большое, вытянувшееся на несколько километров, с круглым островом посередине. Было Блюдце, очень точно названное — мелкое, круглое, с тёплой водой — купаться туда ходили младшие отряды…

Озеро, непохожее на другие, звалось Чёртовым.

Оно, как и Большое, вплотную примыкало к лагерю. Но если на Большом озере — водоёме широком, живописном, с песчаным дном — располагались пляжи, купальня, лодочный причал, и именно на него смотрели фасады всех корпусов лагеря — то на болотистое Чёртово выходила задняя, глухая ограда…

Озеро поблёскивало на дне мрачной, заросшей ельником, крутосклонной котловины — солнечные лучи туда заглядывали редко. Хотя вода между топких, плавучих берегов была такая же хрустально-прозрачная, как и в остальных здешних озёрах, — но торфяное дно окрашивало глубину в мрачный чёрный цвет, создавая впечатление бездонности. Неприятно-загадочной бездонности.

Юные обитатели лагеря не любили навещать это место — но леденящие душу истории, происходившие якобы здесь, часто звучали после отбоя в палатах.

Зато на Чёртовом озере замечательно клевали караси.

Димка Осиков по прозвищу Ослик, невысокий, худощавый и лопоухий фанат рыбной ловли из четвёртого отряда, забывая отмахиваться от назойливых комаров, внимательно наблюдал за морзянкой самодельного поплавка на зеркально-тёмной воде.

Хлюпающие шаги за спиной застали врасплох. Димка резко обернулся. Удочка выскочила из воды без ущерба для численности обитателей озера. Он облегчённо выдохнул:

— У-ух, здравствуйте, дядя Коля… А я уж испугался, что вожатая, они ведь не знают, что я здесь ловлю, думают — на Большом, а сюда запрещают, говорят: только там…